• "Владимир Гельфанд. Дневник 1941–1946"
  •                      

     

     




     
             
     
       
    • Artikel: Владимир Гельфанд. Дневник 1941–1946
    • Gebundene Ausgabe: 751 Seiten m. Abb.
    • Verlag: ROSSPEN / КНИЖНИКИ, (Okt. 1, 2015)
    • Autor: Wladimir Gelfand
    • Herausgeber: Oleg Budnizky
    • Sprache: Russische
    • Größe und/oder Gewicht: 145х215/3,5 (60х90 1/16), 920 gr.
    • ISBN Политическая энциклопедия: 978-5-8243-1983-5
    • ISBN Книжники: 978-5-9953-0395-4
    • Preis: € 69,90 /  ₽ 612,00
      

                          

                                     
       
    •          
            

     




     
         
    Kriegstagebuch - ein einzigartiges Phänomen. Tagebuch von Offizier, dann Leutnant Vladimir Gelfand einzigartige Doppel - an der Geschichte, Geographie, Größe und Offenheit. Die frühesten Aufzeichnungen beziehen sich auf Mai 1941 der letzte - im Oktober 1946, als der Autor nach Hause zurückgekehrt aus Deutschland. Gelfand ging an die Front in den schweren Niederlagen der Roten Armee im Sommer 1942, Panik Rückzugsort nach Charkow Katastrophe; er in der Schlacht von Stalingrad teil, der Ukraine und Polen befreit er beendete den Krieg in Deutschland. Private Mörtel, dann Kommandeur der Mörser-Zug, versucht, um jeden Tag zu schreiben, unter allen Umständen, auch in den Schützengräben unter Beschuss. Ungeschminkte Tagebuch enthält Informationen über den Alltag in den Krieg, über das Leben und Bräuche im Heck und an der Front. Zur gleichen Zeit, diese Art von "Roman der Bildung", die Geschichte des Erwachsenwerdens naive Idealist Transformation eines Jungen in einen Mann. Von besonderem Interesse sind Beiträge des Autors während seiner Dienstzeit in Deutschland in 1945-1946., Seine Eindrücke der deutschen Kultur, Lebensweise, Sitten, die Beziehungen zu deutschen Frauen. Der deutsche Teil des Tagebuchs veröffentlicht wurde, ins Deutsche und Schwedische übersetzt. Aber ganz ohne Befreiungen und Ermäßigungen Tagebuch Vladimir Gelfand ist zum ersten Mal veröffentlicht. Die Veröffentlichung wird durch Fotos von den meisten der Autorin Tagebuch während seiner Dienstzeit in Deutschland gemacht begleitet.
     
     


     
     
     


       
    Олег Витальевич  Будницкий
    доктор  исторических наук, профессор Школы исторических наук Национального исследовательского университета "Высшая школа экономики" (НИУ ВШЭ),
    директор Международного  центра истории и социологии  Второй мировой войны и ее последствий НИУ ВШЭ. Автор более 250 научных работ, в том числе монографий "Терроризм в российском освободительном  движении: идеология, этика, психология" (2000), "Российские евреи между красными и белыми (1917-1920)" (2005), "Деньги русской эмиграции: Колчаковское золото. 1918 - 1957" (2008), "Русско-еврейский Берлин (1920 - 1941" (2013, в соавторстве с А. Полян). Составитель и редактор книг "Свершилось. Пришли немцы!". Идейный коллаборационизм в СССР в период Великой Отечественной войны (2012), "Одесса: жизнь в оккупации. 1941 - 1944" (2013), "СССР во Второй мировой войне: Оккупация. Холокост. Сталинизм." (2014, совместно с Л. Г. Новиковой).


     
    Воронина Татьяна Львовна
    ведущий аналитик Международного центра истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий НИУ ВШЭ


     
    Махалова Ирина Андреевна
    стажер-исследователь Международного центра истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий НИУ ВШЭ, магистрант Университета им. братьев Гумбольдт (Берлин)









    Олег Будницкий


    «ДНЕВНИК, ПРИЯТЕЛЬ ДОРОГОЙ!» 

    ВОЕННЫЙ ДНЕВНИК ВЛАДИМИРА ГЕЛЬФАНДА

     

     

    Писать историю советского общества, опираясь только на официальные документы, даже не предназначенные для публики и хранившиеся «за семью печатями» в архивах, значит вводить читателя в заблуждение. Точнее, опора на тексты и иные материалы, произведенные властью и ее агентами, приводит к искажению исторической перспективы. Власть смотрела и смотрит на историю, как правило, с точки зрения ее «полезности». Она рассматривается как средство воспитания, доказательства исторических прав, в общем, является частью политики. Государственная власть пытается проводить определенную «политику памяти», управлять памятью о тех или иных событиях. Это иногда удается, иногда нет.


    Война (а когда мы говорим или пишем «война», не уточняя, какая, в нашей стране все понимают, что речь идет о Второй мировой, именуемой у нас Великой Отечественной) не является исключением. Это часть советской истории, хотя и в памяти людей, и в исторических исследованиях она как будто выпадает из ее общего хода.


    Частная память вытесняется «на обочину», делегитимизируется. Казалось бы, войны это касается в наименьшей степени, ведь в советское время было издано огромное количество военных мемуаров. Однако значительная, если не большая, часть воспоминаний была выпущена военачальниками различных рангов, в частности в знаменитой серии «Военные мемуары». Тексты тщательно редактировались и согласовывались, да и писались, как правило, не самими генералами и маршалами, а «литературными неграми» (в большинстве своем не слишком литературно одаренными). Память о войне тщательно унифицировалась.

    «Военные мемуары стали чем-то вроде замогильных записок, сочиняемых генералами-шатобрианами, – писал бывший командир пулеметной роты Зиновий Черниловский, – тогда как солдаты – Некрасов или Быков – сосредоточились на художественном видении войны. Где, мол, тот командир роты, который отважится показать эту величайшую из войн как ее участник. Просто и буднично, то есть не как “человек с ружьем”, а много проще и обыденней, в духе известной французской поговорки: на войне как на войне...»1

    Ситуация начала меняться в перестроечные годы, а в постсоветской России произошла настоящая «революция памяти». Число текстов о войне стало возрастать в геометрической прогрессии, степень их откровенности – тоже. Вышли сотни мемуарных книг. Энтузиастами военной истории были записаны тысячи рассказов ветеранов. Оказалось, что некоторые рядовые великой войны писали воспоминания о своем военном опыте, не рассчитывая на публикацию. Писали для детей, внуков, «в стол» – для истории. Иногда побудительным мотивом написания текстов была официальная ложь о войне и соучастие в этой лжи «назначенных» ветеранов.


    «Ни в одной стране нет таких замечательных ветеранов, как в нашем родном и любимом СССР», – писал Василь Быков. Они «не только не способствуют выявлению правды и справедливости войны, но наоборот – больше всех озабочены ныне, как бы спрятать правду, заменить ее пропагандистским мифологизированием, где они герои и ничего другого. Они вжились в этот надутый образ и не дадут его разрушить»2.


    Характерно, что письмо Быкова Н. Н. Никулину, автору «Воспоминаний о войне», написанных в середине 1970-х гг., опубликованных в 2008 г., датировано 1996 г. Для Быкова СССР – если говорить об отношении к войне – продолжал существовать. Никулина, начавшего войну под Ленинградом, а закончившего в Германии, побудили написать воспоминания официальные празднества по случаю 30-летия Победы. Его предисловие к рукописи, не предназначавшейся для публикации, датировано 1975 г. «Это лишь попытка, – писал Никулин, – освободиться от прошлого: подобно тому, как в западных странах люди идут к психоаналитику, выкладывают ему свои беспокойства, свои заботы, свои тайны в надежде исцелиться и обрести покой, я обратился к бумаге, чтобы выскрести из закоулков памяти глубоко засевшую там мерзость, муть и свинство, чтобы освободиться от угнетавших меня воспоминаний». В послесловии, написанном в 2007 г., Никулин заметил по поводу своей еще не опубликованной и более чем жесткой рукописи, что был поражен «мягкостью изображения [в ней] военных событий»: «Ужасы войны в ней сглажены, наиболее чудовищные эпизоды просто не упомянуты»3.


    Конечно, к воспоминаниям, написанным спустя 40, а то и 50 лет после описываемых событий, как и к устной истории (интервью), надо относиться с большой осторожностью. Дело не только в слабости человеческой памяти. Пишут и рассказывают уже другие люди, совсем не такие, какими они были во время войны. Жизненный опыт, окружающая обстановка, прочитанные книги и увиденные фильмы, десятилетия пропаганды – все это не может не отразиться на содержании написанных или наговоренных текстов. Иногда ветераны, сами того не замечая, вставляют в свои рассказы какие-то сюжеты из просмотренных фильмов, иногда полемизируют с прочитанным или увиденным. Не вдаваясь в детали источниковедческого анализа, заметим, что использовать эти «новые мемуары» можно, но верить всему «на слово» не приходится.


    Где же взять достоверные сведения о войне (не будем употреблять всуе высокое слово «правда»), не только о героях и подвигах (чему посвящена львиная доля военной литературы), а о повседневной жизни солдат и офицеров? Ведь на войне не только убивают и умирают. На войне играют в карты, пьют, поют, завидуют, любят, воруют. В общем, живут. При всей огромной литературе о войне об этом – о жизни на войне, в особенности о жизни «рядового Ивана» (или Абрама) – написано менее всего.


    Ответ как будто ясен: следует обратиться к источникам личного происхождения времен войны – дневникам и письмам. Здесь-то и начинается проблема. Письма цензуровались, причем об этом было хорошо известно военнослужащим. Следовательно, письма проходили «двойную цензуру» – внутреннюю и внешнюю. Война не самое лучшее время для ведения дневников, к тому же, по распространенному мнению, вести их запрещалось.


    Комиссар роты, которой командовал Зиновий Черниловский, увидев у него записную книжку, отобрал ее и бросил в печурку: «Помни, комроты, товарищ Сталин приказал: всех, кто будет вести дневники, – расстреливать». «Не знаю, был ли такой приказ, – писал Черниловский более полувека спустя, – но дневников я больше не вел. Как и все»4.


    Как оказалось – не все. Да и специального приказа, запрещающего вести дневники, пока что не обнаружено. Очевидно, запрещали вести дневники исходя из общих соображений секретности. Кто-то вел дневник, несмотря ни на какие запреты, кто-то просто не знал о существовании такого запрета, как, к примеру, сержант Борис Комский5.


    К тому же нет таких приказов, которые бы в СССР – в данном случае, к счастью для историков, – не нарушались. Инженер, рядовой Марк Шумелишский вел записи на отдельных листках, иногда не проставляя даты. Он понимал, что записывать свои впечатления, а в особенности мнения, опасно. «Очень многое из того, что хотелось бы записать и осмыслить потом на конкретных примерах, нельзя <…> все записывать нельзя. Запись, попавшая гадине, может причинить зло». Дело не в том, что Шумелишский опасался доноса. Он боялся, что враг может использовать его критические записи в своих целях. Критика, считал он, для будущего. «Это как бы потенциальная критика»6.


    С Ириной Дунаевской проводили профилактические беседы сотрудники СМЕРШ, но, не обнаружив в ее записях ничего секретного (номера частей, имена), вести дневник не запретили.


    Некоторые авторы дневников вели их еще в довоенное время и не оставили эту привычку и на фронте; для других именно война послужила побудительным мотивом вести записи о величайшем событии в их жизни, в котором им довелось участвовать. Фронтовые дневники, считавшиеся до последнего времени явлением уникальным, могут быть переведены в другую категорию – явления весьма редкого7. Особенностью источников этого рода является то, что они редко сдавались в государственные архивы. «Частная память» и хранилась, как правило, частным образом – среди семейных бумаг. Иногда, впрочем, дневники обнаруживаются и в государственных архивохранилищах, в том числе в архивах учреждения, с которым подавляющее большинство советских людей предпочитало дела не иметь. Обнаруживаются в качестве вещественных доказательств по делам8.


    Почему красноармейцы вели дневники? Большинство «писателей» были не без литературных претензий и, возможно, намеревались использовать дневники при подготовке будущих книг: выпускник средней школы сержант Борис Комский сочинял стихи и мечтал о литературной карьере. Рядовой Давид Кауфман был студентом московского Института философии, литературы и истории (ИФЛИ), готовился стать профессиональным литератором и уже опубликовал первое стихотворение в «толстом» журнале. Впоследствии Кауфман напишет одно из самых известных стихотворений о войне: «Сороковые, роковые…» Думаю, литературный псевдоним автора этих строк напоминать не надо.


    Инженер Марк Шумелишский «снова и снова» задавал себе вопрос: «“На кой черт я все время пытаюсь вести какие-то записи?” Все время преследует идея собрать материал и со временем написать хорошую правдивую книгу, которая отобразила бы истинные настроения определенных групп людей в тылу в это великое время. Книгу, конечно, можно будет написать много лет спустя, когда все будет пережито, передумано и оценено. Но сейчас необходимо записывать много мелочей»9.


    Сержант Павел Элькинсон начал вести дневник по совершенно конкретной причине. 28 августа 1944 г. он записал:

    «Наконец долгожданный день полного изгнания немцев с нашей земли на нашем участке фронта настал. Вот он Прут, вот она граница. Всего 6 дней прошло с того времени, как мы наступаем, а как много сделано. Полностью очищена Бессарабия. Заключен мир с Румынией. Завтра перейдем границу. Разве думал я когда-нибудь, что придется побывать за границей. Оказывается, пришлось. Как хочется запомнить все увиденное и коротко записать. Ведь такое в жизни случается всего один раз…»10


    Элькинсону, служившему разведчиком в артиллерии, довелось изрядно «попутешествовать» по Европе: с августа 1944 по май 1945 г. он побывал в Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии и Австрии.


    * * *


    Дневник Владимира Гельфанда как будто вписывается в ряд других дневников военного времени. Однако как раз этот текст, в чемто сходный с некоторыми другими по мотивам, которыми руководствовался при его написании автор («Литературную работу-учебу не прекращу ни при каких обстоятельствах, это моя жизнь», – записал Гельфанд 6 июня 1942 г.), и по некоторым затрагиваемым сюжетам, из общего ряда выбивается.


    Дневник уникален по нескольким обстоятельствам. Во-первых, по хронологическому охвату и объему записей: он начинается с последних предвоенных месяцев 1941 г., завершается возвращением из Германии, где автор служил в оккупационных войсках, осенью 1946 г. Собственно, Владимир Гельфанд и после войны продолжал вести дневник, но вел его уже не столь систематически, да и события, в нем описанные, интересны скорее для истории повседневной жизни советского человека второй половины 1940-х – начала 1980-х гг. Это уже совсем другая история. Оговоримся сразу, что дневники столь же широкого временного охвата все же встречаются, хотя и нечасто. Назову дневники Николая Иноземцева и Бориса Суриса11, из неопубликованных – дневник Василия Цымбала12. Однако Николай Иноземцев служил в артиллерии большой мощности, которую задействовали преимущественно при наступательных операциях, и располагавшейся достаточно далеко от передовой. Вследствие чего автор большую часть войны провел в тылу, в ожидании наступления. Борис Сурис был военным переводчиком при штабе дивизии и по роду службы бывал на передовой нечасто. Гельфанд же – и это вторая черта, позволяющая счесть его дневник уникальным – был минометчиком, в период боевых действий находился практически на самом «передке»; впереди была только пехота. Служба в артиллерии большой мощности предполагала наличие определенного образовательного уровня, не говоря уже о штабной работе; поэтому окружение Гельфанда существенно отличается от окружения Иноземцева или Суриса. Это самый что ни на есть «простой народ»; среди сослуживцев Гельфанда немало весьма малограмотных, а то и просто неграмотных, за которых он иногда пишет письма. В-третьих, и это, возможно, самое важное: дневник беспрецедентен по откровенности. При чтении дневников нередко можно заметить некий внутренний ограничитель: их авторы как бы предполагают постороннего читателя, иногда сознательно пишут с учетом этого «внешнего» читателя. Случай Гельфанда принципиально иной: временами текст дневника тяжело читать: автор описывает собственные унижения, иногда – неблаговидные поступки. С не имеющей аналогов откровенностью он пишет о своих сексуальных проблемах и «победах», вплоть до физиологических подробностей.


    Уникален дневник и еще в одном отношении: это, пожалуй, единственный известный в настоящий момент текст, подробно описывающий «труды и дни» офицера Красной армии в оккупированной Германии в 1945–1946 гг., его взаимоотношения с немцами (в особенности – с немками), описывающий без каких-либо умолчаний и оглядок.


    Автор дневника, несомненно, относится к категории графоманов. Не писать он не может, пишет постоянно, при любых условиях. Пишет письма родным и подругам (в основном школьным; впрочем, если он где-то случайно познакомился с девушкой, то и она попадает в список его корреспондентов), пишет стихи, статьи в газеты (настоящие и стенные). Пишет письма для сослуживцев, которые не в ладах с грамотой или же хотят, чтобы им написали «красиво»:

    «Несколько дней подряд пишу письма другим лицам. Вот Петру Соколову, нашему командиру роты, написал два письма для его девушки Нины. Потом Калинин попросил ответить его дочурке маленькой, которая просит прислать статью в местную стенгазету, а он не знает, как лучше ответить, чтобы не обидеть ее чувств. Раньше Рудневой девчурке написал. Глянцева жене – два письма, Чипаку – письмо домой и т. д.» (15.01.1944).


    Но главное – Гельфанд ведет дневник, который называет своим «другом» (07.11.1941). Год с лишним спустя он пишет, обращаясь к дневнику: «Дневник, приятель дорогой! А я сегодня пил чай из кореньев! Сладкий, как с сахаром! Жалко, тебе не оставил! Но не беда – тебе достаточно понюхать запах корней – вот они, в руках у меня, чтобы ты убедился в правдивости слов моих. А зачем тебе иные сладости кроме моих, ведь ты переживаешь все наравне со мной – и радости, и горести те же» (03.09.1942). 

    Пожалуй, дневник был на самом деле единственным другом рядового, сержанта, затем лейтенанта Гельфанда. Ибо с людьми он сходился крайне трудно и за годы войны друзей не обрел. Иногда из графоманов вырабатываются писатели – о чем мечтал и на что надеялся Владимир Гельфанд. В подавляющем большинстве – нет. Гельфанд принадлежал к этому подавляющему большинству. Однако книга, им написанная, хотя и не полностью, все же вышла в свет. Это случилось, увы, после смерти автора (об этом подробнее поговорим ниже). Этой книгой стал дневник, который, вероятно, рассматривался Гельфандом разве что в качестве литературной «заготовки». Прежде чем поговорить о содержании дневника, несколько слов о его авторе. Владимир Натанович Гельфанд родился 1 марта 1923 г. в поселке Ново-Архангельск Кировоградской области в семье рабочего-стекольщика. Отец – Натан Соломонович Гельфанд (1896 г. р.) – в разные годы работал бригадиром на цементном заводе, завхозом средней школы, кладовщиком слесарно-производственной артели в Днепродзержинске и Днепропетровске. Мать – Надежда Владимировна Городынская (1902 г. р.), до революции давала частные уроки русского языка в семьях богатых односельчан в с. Покотилово. Во время Гражданской войны служила некоторое время в Красной армии, где вступила в партию большевиков. По ее рассказам, благодаря этому обстоятельству, а также умению печатать на машинке ее взяли на работу машинисткой в Кремль. Однако впоследствии она вернулась на Украину, вышла замуж, родила сына; общественной деятельностью, судя по всему, не занималась и была исключена из партии «за пассивность». Работала воспитателем в детском доме, в различных детских садах, затем вплоть до начала войны – секретарем отдела кадров завода им. В. И. Ленина в Днепропетровске. В поисках лучшей доли семья сменила несколько мест жительства, пока не обосновалась в 1933 г. в Днепропетровске, который Владимир Гельфанд считал своим родным городом. Родители Владимира развелись за три года до начала войны. Во время войны Натан Гельфанд был призван в Красную армию, но вскоре по состоянию здоровья направлен на «трудовой фронт», после чего – в г. Шахты на угольные рудники, где работал вахтером. Мать Владимира Гельфанда эвакуировалась в Среднюю Азию, работала в колхозе.


    Владимир Гельфанд окончил 8 классов средней школы и 3-й курс Днепропетровского индустриального рабфака, то есть приблизительно 9 классов. В начале войны вместе с комсомольской организацией рабфака выехал в Апостоловский район Днепропетровской области на уборку урожая. 18 августа 1941 г., как вскоре выяснилось, за неделю до захвата города немцами, эвакуировался из Днепропетровска в Ессентуки. В Ессентуках комсомольской организацией был направлен в ремонтно-восстановительную колонну связи и проработал там в качестве линейного рабочего вплоть до самого своего призыва в армию. В армию Гельфанда призвали 6 мая 1942 г. После трехнедельной подготовки, получив специальность минометчика, он был направлен в действующую армию.


    В армии попал в 52-й укрепрайон в 427-й отдельный артиллерийско-пулеметный батальон, как раз в период отступления после Харьковской катастрофы. Гельфанду было присвоено звание сержанта, и он был назначен командиром минометного расчета. Первые полтора месяца на фронте вобрали многое: часть, в которой служил Гельфанд, попала в окружение и была разбита. С остатками части он вышел из окружения в районе Сталинграда; после недолгого пребывания на пересыльном пункте был направлен в 15-ю гвардейскую стрелковую дивизию в 50-й гвардейский стрелковый полк, где служил командиром минометного расчета, а также исполнял обязанности замполита и заместителя командира роты по политической части.


    13 декабря 1942 г. был ранен в палец и попал в госпиталь легкораненых № 4519, где находился на излечении с декабря 1942 по март 1943 г. На первый взгляд не слишком страшная рана могла привести к весьма серьезным последствиям: ранение вызвало панариций – острое гнойное воспаление, чреватое гангреной. Согласно современной медицинской литературе, лечение больного панарицием должен проводить высококвалифицированный врач-хирург в условиях хирургического отделения. Учитывая, что антибиотиков в то время в медицинских учреждениях Красной армии не было, процесс излечения проходил медленно и мучительно. После выписки из госпиталя 28 февраля 1943 г. Гельфанд был направлен на пересыльный пункт, а оттуда в 197-й запасной стрелковый полк, откуда, в свою очередь, 30 апреля 1943 г. – на армейские курсы младших лейтенантов 28-й армии.


    По окончании курсов, 28 августа 1943 г. Гельфанд, теперь уже младший лейтенант, был направлен в армейский резерв в Крюково. 7 сентября он попал в 248-ю дивизию, на следующий день был определен в резерв 899-го стрелкового полка. 23 сентября из резерва полка Гельфанд был переведен во 2-й батальон, 1 октября – назначен на должность командира минометного взвода 3-й минометной роты 3-го батальона. 27 января 1944 г. Гельфанду было присвоено звание лейтенанта. В конце 1944 г. он был направлен в 301-ю стрелковую дивизию на 1-й Белорусский фронт; служил в той же должности командира минометного взвода; с конца марта 1945 г. – при штабе дивизии, вел журнал боевых действий.


    Принимал участие в боях за освобождение Украины, затем в боевых действиях на территории Польши и Германии. После окончания войны служил на различных должностях в оккупированной Германии, в Берлине и его окрестностях. Большую часть времени – в должности помощника начальника транспортного отдела во 2-й танковой армии. Демобилизовался в сентябре 1946 г. Был награжден орденом «Красной Звезды», медалями «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией» (медаль «За оборону Сталинграда» «догнала» его в 1966 г.)13.


    И все это время Владимир Гельфанд вел дневник. Дневник писался постоянно, невзирая на время и обстоятельства. К примеру, под обстрелом или бомбежкой. 22 июня 1942 г. Гельфанд записывает:

    «Сегодня год войны между нашей страной и немецко-фашистскими гадами. Эта знаменательная дата совпала сегодня с первым ожесточенным налетом (за мое здесь пребывание) на эти места. Пишу в землянке-окопе. Налеты продолжаются и сейчас. Хаустов, мой боец, окончательно растерялся и даже от испуга заболел. У него была рвота. Руки у него трясутся, и лицо перекошено. Он сначала пытался скрыть свою боязнь перед бомбежками врагов, но теперь уже не скрывает, открыто признается мне, что нервы у него не выдерживают. Так ведет себя вчерашний герой, который минувшей ночью матюгался на меня и говорил, что я “сирун” и при первом же бое наделаю в штаны, а его оставлю самого погибать» (22.06.1942).

    «Снаряды неистовствуют – ранило Гореленко, Иващенко, минометчиков Соловьева, старшину и других. Землянка никудышная. Холодно. Условия безобразные. Грустно. Но не писать не могу, хотя темно и пишу ощупью. Руднев, Засыпко со мной. А снаряды ложатся по бокам, и я мысленно прошу рваться их подальше» (04.02.1944).


    Дневник сержант, затем лейтенант Владимир Гельфанд вел совершенно открыто и читал иногда фрагменты из него своим товарищам. Его непосредственный начальник даже советовал ему использовать простой карандаш для записей, нежели химический – для лучшей сохранности (запись от 28.06.1942). В другой раз Гельфанд получил инструкции от политрука:

    «Политрук рассказал мне, как вести дневник. После того случая, когда он обнаружил случайно увиденные в дневнике разные глупости, я пишу теперь так, как подсказал мне политрук. Он говорит, что в дневнике надо писать только о работе роты, о ходе боев, об умелом руководстве ротной команды, о беседах с воинами, проводимых политруком, о выступлениях по поводу его бесед красноармейцев и т. д. Так именно я и буду писать впредь» (10.09.1942).


    Через два дня в дневнике появляется еще более удивительная запись:

    «Ночью спал у меня политрук. Сегодня днем тоже. Я теперь выбрался на площадку для миномета из своего окопа. Это, пожалуй, даже удобней для меня. Я в восторге! Ведь если бы не политрук, кто бы руководил моими действиями?» (12.09.1942).


    Можно было бы подумать, что у Гельфанда что-то случилось с головой, однако причину резкого изменения содержания и тональности дневника проясняет запись, сделанная им две недели спустя:

    «Впервые здесь я открыто записал, ибо избавился от политрука, когда-то указавшего мне, как писать дневник и что писать в нем!» (27.09.1942).


    Надо ли говорить, что Гельфанд вновь стал записывать «глупости» (иногда – без кавычек), которые и составляют на самом деле главную ценность этого обширного текста.


    Дневник – это своеобразный «роман воспитания». Начинает его вести почти подросток, юноша практически с детской психологией и представлениями о мире. И о войне. Одна из первых записей военного времени: «Война изменила все мои планы относительно проведения летних каникул» (02.07.1941). Всего-то! Поступив рабочим на службу, которая давала освобождение от мобилизации в армию, Гельфанд досадует: «Испугался слез матери, поддался ее просьбам и решил уйти от воинской службы. Что броня? Не лучше ли веселая окопная жизнь на благо Родине моей? Жаркая воинская служба, сопряженная с опасностью, наполненная кровавыми боевыми эпизодами» (07.11.1941). Ему еще предстояло узнать, что такое «веселая окопная жизнь».

    Войну заканчивает в чем-то совершенно другой, в чем-то тот же человек: он гораздо более опытен, понаторел в практических вопросах, преодолел робость перед женщинами и более чем преуспел на ниве «сердечных побед» в Германии (для последнего, впрочем, достаточно было располагать некоторым количеством еды). В то же время он так же одинок, столь же трудно сходится с людьми, умудряется нередко попадать впросак «на ровном месте». И так же мечтает стать писателем, хотя в этом отношении его все в большей степени начинают одолевать сомнения.


    Гельфанд принадлежал к поколению людей, родившихся и выросших при советской власти, искренне ей преданных и всерьез воспринимавших партийно-советскую риторику. Не просто воспринимавших – мысливших и говоривших стереотипами и словами, почерпнутыми из газетных передовиц и речей партийных лидеров:

    «Собираюсь подать заявление в партию. Хочу идти в бой коммунистом. Буду проводить политическую работу, с которой до некоторой степени знаком и которая мне близка. В бою даю себе клятву быть передовым и добиться звания лейтенанта, которого мне волей случая не довелось получить в училище. Многое еще мне незнакомо, многое непонятно, но буду учиться, чтобы больше знать. Литературную работу-учебу не прекращу ни при каких обстоятельствах, ибо это мой хлеб, моя пища, жизнь моя дорогая. Я не умирать еду, а жить и одерживать победу, бить врагов Родины своей! Буду бить их из миномета, из винтовки, а также литературой и политикой – таковы мои мысли и чаяния в данный момент. О смерти не думаю, ибо верю в судьбу свою, которая да сбережет меня от вражеских пуль. Опираясь на эту веру, буду бесстрашен в бою, буду в первых рядах защитников Родины» (06.06.1942).

    «Мне необходимо выдвинуться. Мой лозунг – отвага или смерть. Смерть, нежели плен. Жизнь за мной должна быть сохранена судьбой. Она обо мне заботится, мое дело завоевать себе бессмертие. Я теряю сознание от пореза пальца, при появлении сколько-нибудь значительной струйки крови. Мертвых вид был всегда мне неприятен. В драках я всегда был побеждаем. И теперь я мечтаю о подвиге – жду и даже, больше того – стремлюсь к нему!.. Я, который... До сих пор меня не страшили ни разрывы снарядов, ни бомбежки – может быть, потому, что это было далеко в стороне от меня, не знаю. Но думаю, надеюсь не подкачать, выдвинуться, отличиться, стать комиссаром и вести военную корреспонденцию с фронта в газеты. Я добьюсь своего, пусть даже ценой жизни, иначе я не человек, а трус и хвастун. Клянусь же тебе, мой дневник, не быть сереньким, заурядным воином, не выделяющимся из общей массы красноармейцев, а быть знаменитым, прославленным или хотя бы известным героем Отеч[ественной] войны» (28.06.1942).


    Разительное отличие жизненных реалий, с которыми с первых же дней в действующей армии сталкивается Гельфанд: трусость командиров, способных бросить своих подчиненных в трудный момент, мародерство, воровство, антисемитизм, явное недовольство некоторой части сельских обитателей советской властью, – мало влияют на его отношение к этой власти и ее лидерам. Так же как на восприятие слов, ими использовавшихся. Гельфанд как само собой разумеющееся воспринимает противоречие между жизнью и словами, которыми эта жизнь описывается на страницах газет. Точнее, он не считает это противоречием, не видит его, для него это норма, само собой разумеющиеся «правила игры». Ему присуще двойное сознание, свойственное людям сталинской эпохи, да и советской эпохи в целом. Текст дневника и тексты статей, которые он пишет для армейской печати, являются наглядным образцом использования разного языка для описания одних и тех же событий. Гельфанд знает, что можно, а что нельзя писать «для всех», считает это нормой и не задумывается над этим противоречием.


    Пожалуй, только раз, в дни панического отступления к Сталинграду после Харьковской катастрофы, он пишет о несоответствии жизни и ее отражении на страницах газет:

    «Хутор Беленский. Так называется это селение. Сегодня мы уже здесь второй день. Войска все идут и идут. Одиночки, мелкие группы и крупные подразделения. Все имеют изнуренный и измученный вид. Многие попереодевались в штатское, большинство побросало оружие, некоторые командиры посрывали с себя знаки отличия. Какой позор! Какое неожиданное и печальное несоответствие с газетными данными. Горе мне – бойцу, командиру, комсомольцу, патриоту своей страны. Сердце сжимается от стыда и бессилия помочь ликвидации этого постыдного бегства. С каждым днем я все более убеждаюсь, что мы сильны, что мы победим неизменно, но с огорчением вынужден сознаться себе, что мы неорганизованны, что у нас нет должной дисциплины и что от этого война затягивается, поэтому мы временно терпим неудачи. Высшее командование разбежалось на машинах, предало массы красноармейские, несмотря на удаленность отсюда фронта. Дело дошло до того, что немецкие самолеты позволяют себе летать над самой землей, как у себя дома, не давая нам головы вольно поднять на всем пути отхода. Все переправы и мосты разрушены, имущество и скот, разбитые и изуродованные, валяются на дороге. Кругом процветает мародерство, властвует трусость. Военная присяга и приказ Сталина попираются на каждом шагу» (20.07.1942).


    Не удивительно, что Гельфанд с восторгом встречает приказ Сталина № 227 от 28 июля 1942 года («Ни шагу назад!»). Он записывает в начале августа 1942 г.:

    «Мне вспоминаются мысли мои во время странствования утомительного и позорного армий наших. О, если б знал т. Сталин обо всем этом! Он бы принял меры – думал я. Мне казалось, что он не осведомлен обо всем, что творится, или же неправильно информирован командованием отходящих армий. Какова же моя радость теперь, когда я услышал приказ вождя нашего. Сталин все знает. Он как бы присутствовал рядом с бойцами, мысли мои сходны с его гениальными мыслями. Как отрадно сознавать это» (02.08.1942).


    Сталин – его кумир. «Безумно люблю, когда товарищ Сталин выступает. Все события в ходе войны становятся настолько ясными и обоснованными логически», – записывает он в начале ноября 1943 г. 

    Три года спустя Гельфанд остается столь же восторженным поклонником вождя:

    «Еще раз перечитываю речь т. Сталина накануне выборов кандидатов в депутаты Верховного Совета и поражаюсь, в который раз, ясности ума и простоте изложения сталинской мысли. Еще не было ни одного высказывания т. Сталина, в котором не вырисовывалась бы мудрость, правда и убедительность преподносимых слушателям фактов и цифр. Вот и на сей раз. Кто смеет оспорить или выразить сомнение в правдивости гениального рассказа вождя нашей партии и нашего народа о причинах и условиях нашей победы, о корнях возникновения империалистических войн, о существенном отличии только что минувшей войны от всех других, предшествовавших ей прежде, ввиду участия в ней Советского Союза» (14.02.1946).


    В этой речи Сталин, среди прочего, говорил о том, что коллективизация «помогла развитию сельского хозяйства, позволила покончить с вековой отсталостью».

    «Ваше дело – судить, насколько правильно работала и работает партия (аплодисменты), и могла ли она работать лучше (смех, аплодисменты)», – конспектирует Гельфанд, – «обращается под конец к избирателям т. Сталин. И все награждают его такими горячими аплодисментами и любовью, что просто трогательно становится со стороны. Да, он заслужил ее, мой Сталин, бессмертный и простой, скромный и великий, мой вождь, мой учитель, моя слава, гений, солнце мое большое» (14.02.1946).


    Ни собственный опыт общения с крестьянами, ни личное знакомство с результатами коллективизации не заронили и тени сомнения в верности слов вождя. Впрочем, Гельфанд по малолетству не мог сопоставить советскую деревню до и после коллективизации. Однако же невольное знакомство с уровнем развития сельского хозяйства Германии, да и в целом с уровнем жизни побежденных также не навели его на какие-либо размышления.


    А. Я. Вышинский, прокурор на показательных процессах эпохи «большого террора», переквалифицировавшийся в дипломаты, вызывал у Гельфанда восторг:

    «Вышинский умница. Читал все его выступления на Международной ассамблее и не мог не проникнуться к нему неуемной симпатией. Понятен его успех и прежде, и сейчас. Не помню Литвинова, но Вышинский теперь мне кажется сильнее как дипломат и умнее как теоретик. Какой он родной, какой он красивый, какой он, черт возьми, правильный человек! Нет, он похлеще Литвинова!» (21.02.1946)


    Тем же числом, что и запись в дневнике, датируется письмо Гельфанда к матери, в котором он пишет о Вышинском:

    «Вышинского за его ум и смелость люблю, как родного, и даже крепче, ведь только подумай, что он там делает, в Генеральной Ассамблее, как он виртуозно сильно ворочает умами – какими умами! – и доводы его остаются неоспоримыми! Нет, он похлеще Литвинова!» (Письмо Вл. Гельфанда матери от 21 февраля 1946 г.)


    В общем, Владимир Гельфанд и начал, и закончил войну абсолютно советским человеком. Он вступил в партию на фронте по убеждению, хотел быть политработником, выпускал в училище стенную газету, причем сам писал в ней все статьи, подписываясь именами разных курсантов. Искренне пытался донести до своих товарищей по службе информацию из газет и партийные установки, вызывая разве что их раздражение своей настойчивостью.


    Красная армия в дневниковых записях Гельфанда нередко предстает плохо организованной и дисциплинированной; случаи мародерства совсем не редки на своей территории; в Германии оно становится тотальным, причем автор дневника принимает в поисках «трофеев» самое активное участие. Отнюдь не однозначно и отношение советского населения к красноармейцам: иногда их принимают радушно и делятся последним, иногда – прохладно, а то и вовсе враждебно. Собственно, к «советскому» население можно во многих случаях отнести лишь по формальному признаку проживания на территории СССР; отнюдь не все считают советскую власть своей. Люди погружены в свои собственные заботы, они выживают, и не слишком заметно, что их волнует судьба страны.


    1 апреля 1943 г. Гельфанд записывает в Зернограде:

    «Жители – все рабочие совхозов. В их рассказах уже не услышишь “русские”, [слово нрзб] по отношению к советским и фашистско-немецким войскам, как повсеместно я слышал от жителей всех предыдущих городов и деревень, начиная с Котельниково и кончая Мечеткой, а “наши”, “немцы”. В этих выражениях не видно резкого отделения себя, тоже русских, от своего народа, общества, армии».


    Регион между Котельниково и станицей Мечетинской был не единственным, где жители как бы отделяли себя от советской власти и Красной армии. Человек совершенно другого сорта, нежели Гельфанд, капитан (будущий генерал) Илларион Толконюк, выбираясь в октябре 1941 г. из вяземского «котла», был неприятно удивлен тем, что крестьяне «бойцов Красной Армии… называли “ваши”, а немцев – “они”». Да и вообще сельское население Смоленщины и Подмосковья оказалось неприветливым и совсем не напоминало «гостеприимных советских людей»14.


    Гельфанда многое возмущает, но жизнь научила наивного идеалиста во многих случаях скрывать свои мысли и чувства. Правда, удается это ему не всегда, и если не удается, то почти с гарантией приводит к неприятностям.


    Одной из сквозных тем дневника является антисемитизм, с проявлениями которого и в обществе, и в армии постоянно сталкивается и от которого страдает Гельфанд. Точнее было бы говорить не о проявлениях антисемитизма, а о его массовом характере. Гельфанд записывает 23 октября 1941 г. в Ессентуках, куда он эвакуировался из Днепропетровска:

    «По улицам и в парке, в хлебной лавке и в очереди за керосином – всюду слышится шепот, тихий, ужасный, веселый, но ненавистный. Говорят о евреях. Говорят пока еще робко, оглядываясь по сторонам. Евреи – воры. Одна еврейка украла то-то и то-то. Евреи имеют деньги. У одной оказалось 50 тысяч, но она жаловалась на судьбу и говорила, что она гола и боса. У одного еврея еще больше денег, но он считает себя несчастным. Евреи не любят работать. Евреи не хотят служить в Красной армии. Евреи живут без прописки. Евреи сели им на голову. Словом, евреи – причина всех бедствий. Все это мне не раз приходится слышать – внешность и речь не выдают во мне еврея».


    Записи Гельфанда – так же как дневники и воспоминания других современников, евреев и неевреев – свидетельствуют, что антисемитизм в стране интернационалистов отнюдь не был изжит. Советская власть упорно боролась с антисемитизмом, особенно в конце 1920-х – начале 1930-х гг. В годы войны об этом нечего было и думать: в открытую бороться с антисемитизмом означало бы, по сути, подтверждать один из основных тезисов нацистской пропаганды о советской власти как власти еврейской. Власть в условиях достаточно широкого распространения антисемитских настроений вряд ли могла это себе позволить. Даже если бы хотела15.


    Уже будучи в армии, в июне 1942 г. Гельфанд нашел две немецкие листовки, призывающие красноармейцев сдаваться:

    «Какие глупые и безграмотные авторы работали над их составлением! Какие недалекие мысли выражены в этих “листовках”, с позволения сказать. Просто не верится, что эти листовки составлялись с целью пропаганды перехода наших людей на сторону немецких прохвостов. Кто поверит их неубедительным доводам и доверится им? Единственный правильно вставленный аргумент – это вопрос о евреях. Антисемитизм здесь сильно развит, и слова, что “мы боремся только против жидов, севших на вашу шею и являющихся виновниками войны”, могут подействовать кой на кого» (12.06.1942).


    Гельфанд, в тех случаях, когда оказывается среди не знающих его людей, проявляя то ли малодушие, то ли здравый смысл, скрывает свое еврейство. Однажды, к примеру, он представляется «русскогрузином»: «Отец, дескать, русский, мать – грузинка» (28.07.1942).


    Совсем туго пришлось Гельфанду в госпитале, в котором раненые содержались в ужасных условиях: завтрак подавали в шесть или семь часов вечера, «зато» обед в пять часов утра; до ужина дело не доходило. Качество еды (вода с манкой, ложка картошки, 600 грамм хлеба в день и т. п.) состязалось с ее регулярностью:

    «Много других ужасающих неполадков существует у нас, но люди (не все, правда) во всем обвиняют евреев, открыто называют всех нас жидами. Мне больше всех достается, хотя я, безусловно, ни в чем тут не виноват. На мне вымещают они свою злобу и обидно кричат мне “жид”, ругаются и никогда не дают мне слова вымолвить или сделать кому-либо замечание, когда они сорят и гадят у меня на постели» (29.12.1942).


    «Зачем я еврей? – записывает однажды в отчаянии Гельфанд. – Зачем вообще существуют нации на свете? Принадлежность к еврейской нации является неизменным моим бичом, постоянным мучением, от которого нельзя сыскать спасения. За что не любят евреев? Почему мне, как и многим другим, приходится иногда скрывать свое происхождение?» (09.04.1943)


    Весной 1943 г. Гельфанд постоянно слышит рассказы жителей освобождаемых районов об уничтожении нацистами евреев. Он тревожится о судьбе родственников, не успевших выехать из Ессентуков и оказавшихся в оккупации. Тревога оказалась не напрасной: все его родственники в Ессентуках были убиты нацистами.

    «Насчет немцев я навсегда решил, – записывает он в дневнике, – нет врагов для меня злее немцев и смертельнее их. До гроба, до последнего дыхания в тылу и на фронте я буду служить своей Родине, своему правительству, обеспечившему мне равноправие как еврею. Никогда я не уподоблюсь тем украинцам, которые изменили Родине, перейдя в стан врага и находясь теперь у него в услужении. Чистят сапоги, служат им, а те их лупят по иудиным собачьим харям» (13.03.1943).


    Говорят, что характер – это судьба. Несомненно, что на формирование характера подростка, а мы застаем автора как раз в момент перехода от подросткового к юношескому возрасту, оказала воздействие его деспотичная и не терпевшая возражений мать. Надежда Городынская, судя по записям Владимира Гельфанда, была вполне любящей матерью, однако не останавливавшейся перед самыми жесткими мерами «воспитания» своего единственного сына. Вроде битья его головой о стену.


    Родители Владимира Гельфанда развелись за три года до начала войны, когда он находился в весьма ранимом подростковом возрасте. Он их пытался как-то примирить, надеялся, что родители, может быть, сойдутся вновь: об этом он время от времени упоминает в письмах военного времени.


    Гельфанд расстался с матерью в сентябре 1941 г. во время эвакуации из Днепропетровска, потеряв ее во время бомбежки16. Через два месяца мать приехала в Ессентуки, где у родственников жил Владимир. Приехала неожиданно, и всего на один день. Подходя к квартире тети, Гельфанд «услышал чей-то знакомый, родной и привычный голос. Кто бы это мог быть? – мелькнула у меня догадка. Неужели “она”? …Я прижал ее, бедную маму, к своему сердцу и долго утешал, пока она не перестала плакать. Это были слезы радости, слезы горя, слезы тоски о прошлом и отчаяния перед будущим. Но вот миновали первые минуты этой незабвенной встречи с мамой, и наш разговор [принял] обыденную форму. К маме вновь вернулось прежнее состояние, в котором она пребывала до моего появления…» (31.10.1941)


    Далее последовал разговор, полный упреков (возможно, в чем-то справедливых), но попытки сына объясниться привели лишь к тому, что лицо матери «исказилось, приняло зверское выражение. Передо мной была та, прежняя, мать, прежние картины и картинки нашей совместной жизни. И меня бросило в жар при воспоминании об этом. Лицо матери стало чужим и неприятным, каким оно было в минуты наших ссор, когда ею пускались в ход и против меня и стулья, и кочерга, и молоток и все, что попадалось под руки» (31.10.1941).


    В семейных ссорах редко бывает «правая» сторона, однако дело не в этом; несомненно, методы воспитания, применявшиеся матерью Владимира, были весьма своеобразными и вряд ли способствовали тому, чтобы ребенок вырос уверенным в себе. Полученные в детстве психологические травмы, по-видимому, так и не были изжиты Владимиром. Почти пять лет спустя после описанной выше тяжелой сцены в Ессентуках, уже после окончания войны, Гельфанд записывает:

    «Мама нервная и тяжелая. Редко она могла приласкать меня так, как я любил прежде того, но почти всегда ругалась и была холодна. Сердцем я чувствовал, что она меня любит горячо и нежно, но умом такая любовь не укладывалась с ее таким отношением ко мне. В детстве я тоже балован не был душевной настоящей теплотой, но тогда я не встречал еще холодности жестокой со стороны матери, любовные чувства довлели над остальными, и потому скоро забывались и дикие побои (иногда головой о стенку), и злобные упреки, и бойкот всеми способами» (01.07.1946).


    Как бы то ни было, но Владимир Гельфанд не отличался силой характера. Что очень быстро распознавали его сослуживцы и, как и в любом закрытом мужском сообществе, где слабейший нередко становится объектом насмешек и издевательств, «жертвой», это почти всегда случалось и с ним. Бойцы его не слушались, и тогда, когда он, будучи рядовым, назначался старшим, и тогда, когда он, став лейтенантом, командовал ими уже на законных основаниях. Отчасти это объяснялось его юным возрастом и неопытностью: менее грамотные, но старшие по возрасту и пониманию жизни бойцы не желали ему подчиняться, отчасти «странностью» поведения: непрерывно что-то пишущий командир, очевидно, казался им чудаком. Если к этому прибавить идеализм Гельфанда и его борьбу за торжество справедливости, выражавшееся, среди прочего, в писании рапортов начальству, то не удивительно, что он часто оказывался в роли изгоя.


    Бойцы, чувствуя слабину, этим пользовались. Так, Гельфанд описывает эпизод, когда сержант-связист из соседней части просто выгнал его из отрытого им же окопа. Сержант мотивировал это, среди прочего, тем, что Гельфанд хоть и командир, но из другой части, и он не обязан ему подчиняться (11.10.1943). Нашлось бы немало офицеров, которые просто пристрелили бы сержанта на месте (и вряд ли бы понесли за это какое-либо наказание), автор же дневника предпочел уйти. Наверняка сержант (как и другие бойцы, позволявшие себе выходить за рамки устава по отношению к командиру) чувствовал, что получить пулю ему не грозит17.


    Гельфанд вполне сознавал свои характерологические особенности. Однажды он записал рассказ сослуживца о том, что его семь раз исключали из школы. И прокомментировал:

    «Как я теперь жалею, что только раз, да и то на несколько дней, меня исключили из школы. Лучше бы я был в детстве и юности босяком и хулиганом, нежели таким нерешительным в любви и жизни человеком, как теперь» (17.07.1944).


    Правдоискательство Гельфанда, его стремление привести жизнь в соответствие с газетными статьями и партийными установками отнюдь не способствуют хорошему к нему отношению. И он это вполне сознает:

    «Парторг полка дал мне анкету для вступления в партию. Мне остается написать заявление и автобиографию (анкету я заполнил, а остальное не мое дело). Я кандидат уже около 10 месяцев. Пора переходить в члены. Я хочу поспешить, пока меня еще не знают здесь, а то позже разругаюсь или поспорю с кем-либо из начальства, и партии не видать мне тогда, как ушей своих без зеркала» (11.10.1943).


    Незадолго до конца войны он констатирует:

    «Да, судьба не обидела меня, наделив внешностью и умом. Но характер мой портит впечатления первого взгляда и отвращает от меня окружающих. Вот почему мне так нелегко живется на свете, вот почему я нередко бываю обижен своими товарищами зря и несправедливо» (22.03.1945).


    Похоже, что Гельфанд чувствовал себя относительно комфортно (в моральном отношении), если оказывался в силу обстоятельств в одиночестве, скажем, по пути из госпиталя в часть. Или же на передовой, особенно в период боевых действий. Последнее утверждение кажется по меньшей мере странным, но именно к такому выводу приходишь, читая его записи о боях, нередко сделанные под обстрелом или во время недолгих перерывов в сражениях. Вот одна из таких записей:

    «Вчера весь день стрелял. Выпустил мин 700, чтоб не соврать. Сколько постреляли “огурцов”, как их по телефону именуют здесь, никто нас не спрашивал, но сколько осталось мин – спрашивали ежеминутно… На меня же пала и хозяйственная (подвоз мин, водки, продуктов), и боевая (подготовка мин, протирка их, чистка минометов, отрывка щелей, расстановка людей и порядок на батарее, и сам процесс стрельбы), и политическая (раздача и читка газет) работа. Я с удовольствием командовал во весь голос (ветер относил мои команды, и надо было громко кричать), ощущая на себе взгляды проходящих мимо нас бойцов и начальников, восхищавшихся одновременностью выстрелов и красотой стрельбы» (11.10.1943).


    Гельфанд, похоже, был лишен страха смерти и был уверен, что с ним ничего не случится. «Немец забил из Ванюши (германский реактивный миномет. – О. Б.). Вот оно! Задрожала земля. Кругом разрывы, но сюда еще не попадает. Да и ну его! Что суждено, то и будет! Не стану же я из-за этого бросать пера, что немцу жить тошно стало и он нервничает, стреляет, совершая то здесь, то там огневые налеты на нас» (18 или 19 ноября 1943).


    Смерть нередко была совсем рядом, но это если и вызывало в нем эмоции, то скорее удивление, чем ужас. Вот один из таких случаев, происшедший, видимо, 18 октября 1943 г. Сам Гельфанд, потерявший в ходе непрерывных боев счет дням, обозначает его как «n число»:

    «Когда я лег в окоп отдохнуть – начали рваться снаряды. Я взял в окоп с собой кочан от капусты и принялся его чистить. Вдруг разорвался снаряд. Так близко, что оглушил меня. Окоп завалило, меня присыпало землей и, наконец, что-то больно стукнуло меня по руке, по подбородку, по губе, по брови. Я сразу решил, что тяжело ранен, ибо рукой пошевелить не мог, а по лицу побежали три струйки крови. Несколько минут не мог встать. В голове шумело, и впечатление от всего произошедшего не вылетало из головы. Наконец, я решил пойти сделать перевязку. Когда я вышел, все воскликнули: “Жив?!”, и потом: “Ранен!” Я посмотрел на воронку и изумился – снаряд упал как раз на краю окопа у моих ног. Стенку развалило, но ног не зацепил ни один осколочек, а в лицо угодили. Не контузило меня именно благодаря тому, что снаряд упал перелетом, и вся его сила была направлена в сторону от меня. Лицо мое находилось от разрыва на расстоянии моего роста, плюс стенка окопа. Оглянулся я на ящики с минами, что лежали впереди окопа (если считать с нашей стороны, с тыла нашего) – они все были истерзаны осколками. Я чудом – опять чудом – уцелел. А когда я осмотрелся в зеркало, то к радости великой убедился, что только поцарапан небольшим осколочком. Он пролетел, очевидно, один, зацепив лицо в трех местах и, оставшись, кажется, в последнем – в брови. Но он не тревожит меня. А руку только больно ударил плашмя осколок побольше, ибо даже отверстия раны не было, хотя кровь все-таки пошла. Так я отделался и на этот раз».


    По меньшей мере дважды вражеские снаряды «достаются» другим: однажды снаряд попадает в его окоп, из которого Гельфанда выгнал в недобрый для себя час сержант-связист, в другой раз Гельфанд в связи с усилившимся обстрелом галантно уступает более глубокий окоп девушке-санинструктору и переходит в соседний:

    «Окоп был помельче немного того, в котором была Мария, и находился в одном метре справа от нее. Только перешел в окоп – новый заурчал снаряд, зашипел неистово и с остервенением ударил в землю. Я упал навзничь в окопе и, почувствовав страшный удар вдруг в уши, в голову. На минуту я не мог прийти в себя от всего произошедшего, а когда опомнился, понял, что все это сделал снаряд.

    Пилотки у меня на голове не оказалось, с носа брызнула кровь, и до одури заболело в висках. Сбросив с себя землю, засыпавшую меня, я встал и стал звать Марию. Но она не отзывалась. Было уже темно, и я решил, что ее засыпало в окопе. Когда на мой зов пришли санитары, они обнаружили одно месиво на месте Марии и ее окопа. Снаряд, пролетев на поверхности земли метров шесть и сделав в земле длинную канаву, упал и разорвался в окопе Маруси. Понятно, что от нее осталось одно воспоминание… Пилотки я так и не нашел. Лишь наутро я обнаружил ее метрах в трех от спасительного окопа, в котором я находился. Марию наутро раскопали, расковыряли. Нашли одну ногу, почки и больше ничего… Марию зарыли и оставили в земле безо всякого следа и памяти. Я приказал своим бойцам сделать “Т”-образную табличку и, надписав на ней маленький некролог в память Марии, установил его на ее могилке. Так закончила свой жизненный путь Мария Федорова, 1919 года рождения, астраханка, медаленосец и кандидат в ВКП(б), старшина медицинской службы» (запись сделана в середине ноября 1943 г.).


    Согласно данным Министерства обороны, 21-летняя Мария Архиповна Федорова, старшина медицинской службы, погибла 26 октября 1943 г. Владимир Гельфанд был последним человеком, разговаривавшим с Марией, и запись в его дневнике является, очевидно, единственным свидетельством очевидца ее гибели. Заметим, что дневниковые записи Гельфанда, как ни относиться к его интерпретации тех или иных событий, отличаются точностью, подробностью и откровенностью. Еще раз повторим: в этом отношении это ценнейший источник по истории повседневной жизни на войне.


    Точнее, жизни и смерти.


    * * *


    Владимир Гельфанд вернулся в родной Днепропетровск в начале октября 1946 г. Здесь уже находились его родители: мать вернулась в Днепропетровск в 1944 г. и поступила на прежнее место работы – завод им. Ленина в качестве секретаря отдела организации труда. Отец работал комендантом профтехшколы. Родители так и не сошлись вновь, но были вынуждены – не слишком редкая ситуация для послевоенных лет, да и для советской жизни в целом – жить в одной квартире. Отец Владимира Гельфанда умер в 1974 г., мать – в 1982 г. Владимир Гельфанд поступил на подготовительное отделение Транспортного института в Днепропетровске, по окончании которого получил аттестат зрелости. В 1947 г. был принят на филологический факультет Днепропетровского государственного университета. В 1949 г. Владимир женился на школьной подруге Берте Койфман, той самой Бебе, с упоминания о которой начинается его дневник. Молодожены переехали в Молотов (Пермь), где жили родители Берты. Берта училась в медицинском институте; Владимир перевелся на 2-й курс историко-филологического факультета Молотовского государственного университета, который и окончил в 1952 г. Согласно диплому выпускник университета мог работать научным сотрудником, преподавателем вуза или средней школы.


    Семейная жизнь Гельфанда в первом браке сложилась неудачно. В 1955 г. он оставил Берту и их 5-летнего сына Александра и вернулся в Днепропетровск. Развод был оформлен три года спустя, а в 1959 г. Владимир женился на 26-летней Белле Шульман, по образованию преподавателе русского языка и литературы. У них родилось двое сыновей – Геннадий (1959 г. р.) и Виталий (1963 г. р.). Всю свою профессиональную жизнь Владимир Гельфанд преподавал: в Молотове историю, русский язык и литературу в железнодорожном училище, в Днепропетровске обществоведение, историю и политэкономию в профессионально-техническом училище. Его жена преподавала сначала русский язык и литературу в школе, затем работала воспитателем в детском саду.


    Это были не слишком престижные и высокооплачиваемые специальности. Жили в целом нелегко: вчетвером в комнате площадью 10 квадратных метров. Только в конце 1960-х гг. Гельфандам удалось получить отдельную квартиру в новостройке, а в начале 1970-х гг. перебраться в 3-комнатную, где с ними жила также мать Владимира.


    Владимир Гельфанд был столь же неугомонен, как и раньше: организовал в училище небольшой музей истории Великой Отечественной войны, исторический кружок. Публиковался в местных партийных, комсомольских газетах и отраслевой газете для строителей на русском и украинском языках: это были заметки о жизни училища, воспоминания о войне. В 1976 г. было опубликовано 20, в 1978 – 30 его статей и заметок. Разумеется, тексты о войне не могли выходить за рамки дозволенного. Образчиком самоцензуры является небольшой мемуарный текст, опубликованный в сборнике воспоминаний ветеранов Великой Отечественной войны, составленном на основе писем, пришедших в главную газету компартии Украины – «Правда Украины». По-видимому, это был единственный случай, когда Гельфанду удалось пробиться на страницы республиканской печати. Не ясно, по каким причинам он предпочел рассказать не о том, в чем сам участвовал или что видел, а о слышанном с чужих слов – историю о немецком женском батальоне, захваченном в плен красноармейцами18. История, бесспорно, была вымышлена солдатом, поведавшим ее Гельфанду, ибо никаких женских батальонов в составе вермахта не было. Да и вообще женщины в немецких боевых частях не служили. Любопытно, однако, как работал механизм внутреннего и внешнего ограничения: в дневнике, со слов одного из солдат, якобы участвовавшего в захвате батальона, рассказывается об изнасиловании пленных немок. По справедливому замечанию Эльке Шерстяной, этот рассказ скорее отражает сексуальные фантазии красноармейцев, нежели реальность. Как бы то ни было, в отправленном в газету тексте неприглядные детали исчезли, а после дополнительной работы редакторов этот эпизод превратился в еще одно доказательство гуманизма бойцов Красной армии.


    Владимир Гельфанд умер 25 ноября 1983 г. в возрасте 60 лет. Он не дожил совсем немного до того времени, когда «цензурный занавес» над советским прошлым сначала приподнялся, а потом и вовсе был сорван. И, наверное, в самых смелых мечтах он, мечтавший с детства о славе литератора, не мог представить, что его военный дневник (точнее, его немецкая часть) будет переведен на иностранные языки, станет бестселлером в Германии, будет цитироваться в десятках работ по истории Второй мировой войны.


    В этом, бесспорно, прежде всего заслуга младшего сына Владимира Гельфанда – Виталия, который с 1995 г., так же как его мать и старший брат, живет в Германии, причем с 1996 г. – в Берлине. Виталий Гельфанд посвятил значительную часть жизни систематизации, публикации и популяризации литературного наследия своего отца. Разрозненные листки были им выстроены в хронологическом порядке (что было совсем не легко, ибо далеко не всегда ясно, к какой именно дате / дневниковой записи относится тот или иной листок), «расшифрованы», переведены в электронный формат. Это же сделано с письмами отца военного времени, различного рода справками, рапортами и другими документами, относящимися к периоду службы В. Н. Гельфанда в Красной армии.


    По словам Виталия Гельфанда, он «не открыл закон Бойля – Мариотта и до сих пор не изобрел вечный двигатель. Но сделал много: дневники папы. Их никто не сотрет, никто не забудет и не обойдет. Они уже вышли по-немецки. Теперь выходят полностью на русском: 70 лет спустя после окончания Второй мировой войны и 28 лет спустя после начала работы с ними – с 1987 г. Я так много и так долго бил в одну эту точку...

    Дневников, подобных этому, в мире, написанных день в день, событие в событие, – пересчитать по пальцам. История прошедшей войны – другая, не такая, как в фильмах о войне, выпущенных после войны и снимаемых и сегодня; не такая, как в мемуарах маршала Жукова и книгах маршала Брежнева, и не такая, как в воспоминаниях многих других ее участников. Не такая, какой ее привыкли знать: отредактированной, выглаженной и прополосканной за семь десятков лет.

    В том, что этот дневник сегодня вы можете читать, заслуга моего отца, писавшего его всю войну, день за днем; отчасти моя, нашедшего его после смерти отца и расшифровавшего... Спасибо за помощь в работе c дневниками моей жене Ольге Гельфанд, куратору немецкого издания Dr. Elke Scherstjanoi»19.


    Дневник В. Н. Гельфанда за 1945–1946 гг. вышел в 2005 г. в свет в переводе на немецкий язык и стал подлинной сенсацией. Пожалуй, впервые немецкие читатели получили возможность увидеть разгром Третьего рейха, оккупацию Германии, взаимоотношения советских военнослужащих и немцев (в особенности – немок, возможно, наиболее болезненную и обсуждаемую в Германии в конце ХХ – начале XXI в. тему) – глазами советского офицера. Конечно, уже были написаны и изданы воспоминания Льва Копелева21. Однако они охватывали относительно короткий период времени, были написаны – как и «положено» воспоминаниям – постфактум, то есть тем же, но несколько другим человеком, были до некоторой степени литературным произведением. Дневник же Гельфанда охватывал почти два года, был очень подробен и откровенен. Текст был подготовлен к печати и снабжен комментариями немецким историком Эльке Шерстяной. Книга вышла под названием «Немецкий дневник 1945–1946», выдержала два издания, в переплете и в обложке21. «Немецкий дневник» был издан также в переводе на шведский язык22.


    Наше сотрудничество с Виталием Владимировичем началось довольно неожиданным образом. Он позвонил из Берлина на радио «Эхо Москвы» после одной из передач с моим участием, в которой шла речь о солдатских дневниках, в том числе и о дневнике его отца. В ходе телефонных переговоров и личного общения возникла идея полной научной публикации военного дневника В. Н. Гельфанда. Колоссальная работа по подготовке дневника к печати была проделана Татьяной Ворониной: распечатки, подготовленные В. В. Гельфандом, были сверены с оригиналами, выправлены, разобраны некоторые не читавшиеся ранее места, в отдельных случаях установлены или уточнены даты. Текст собственно дневника был отделен от сопутствующих материалов. Наиболее важные из них даются полностью или в извлечениях в примечаниях. Кроме того, в примечаниях даются полностью или в извлечениях письма В. Н. Гельфанда и его корреспондентов, позволяющие прояснить или уточнить некоторые дневниковые записи.


    Публикация сопровождается подробными комментариями. Комментарии к дневникам за 1941–1943 гг. подготовлены Татьяной Ворониной, за 1944–1946 гг. – Татьяной Ворониной и Ириной Махаловой.


    Дневник печатается полностью, без каких-либо изъятий и сокращений.

      

     

    _______________________________________________________________________________________

     

     

     

    1   Черниловский З. М. Записки командира роты. М., 2002. С. 83.
    2   Василь Быков – Н. Н. Никулину, 25.03.96 // Никулин Н. Н. Воспоминания о войне. СПб., 2008. С. 236.
    3   Никулин Н. Н. Воспоминания о войне. С. 9, 236.
    4   Черниловский З. М. Записки командира роты. С. 16.
    5   Интервью Б. Г. Комского Леониду Рейнесу 27 июля 2009 г., Львов (Blavatnik Archive, New York).
    6   Шумелишский М. Г. Дневник солдата. М., 2000. С. 37.
    7   Иноземцев Н. Н. Фронтовой дневник. 2-е изд., доп. и перераб. М.: Наука, 2005 (1-е изд. 1995); Ковалевский А. А. Нынче у нас передышка... (Фронтовой дневник) / публ. Е. Ковалевской и О. Михайловой // Нева. 1995. № 5; Ермоленко В. И. Военный дневник старшего сержанта. Белгород: Отчий край, 2000; Лядский Т. С. Записки из лётного планшета. Военные дневники. Мн.: Асобны дах, 2001; Самойлов Д. Поденные записи. М.: Время, 2002. Т. 1; Тартаковский Б. Г. Из дневников военных лет. М.: АИРО– ХХ, 2005; Сурис Б. Фронтовой дневник. М.: Центрполиграф, 2010; Комский Б. Г. Дневник 1943–1945 гг. / вступ. статья, публ., прим. О. В. Будницкого // Архив еврейской истории. 2011. Т. 6. C. 11–70; Дунаевская И. От Ленинграда до Кёнигсберга: Дневник военной переводчицы (1942–1945). М.: РОССПЭН, 2010; Фиалковский Л. И. Сталинградский апокалипсис. Танковая бригада в аду. М.: Яуза, Эксмо, 2011 (дневник, хотя это и не оговорено ни автором, ни издательством, носит, на мой взгляд, следы позднейшей литературной обработки).
    8   См., напр.: Фибих Д. Двужильная Россия: Дневники и воспоминания. М.: Изд-во «Первое сентября», 2010.
    9   Шумелишский М. Г. Дневник солдата. С. 19. Запись сделана в марте 1942 г.
    10  Элькинсон П. Дневник (копия находится в Blavatnik Archive, New York).
    11  См. прим. 7.
    12  Подробный дневник В. Цымбала состоит из 12 убористо исписанных блокнотов и охватывает период 1942–1945 гг. Предоставлен нам сыном В. Цымбала – кинорежиссером Евгением Цымбалом.
    13  Автобиографии В. Н. Гельфанда от 05.11.1943, 28.08.1948 и 26.11.1952 (личный архив В. В. Гельфанда, Берлин).
    14  Цит. по: Смирнов А. Наступление ради наступления. О записках генерала Иллариона Толконюка // Родина. 2008. № 5. С. 31.
    15  О «еврейском синдроме» советской пропаганды см.: Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. М.: Международные отношения, 2001. С. 222–229; об антисемитизме в СССР в годы войны, в том числе в армии см.: Budnitskii O. Jews at War: Diaries from the Front // Soviet Jews in World War II: Fighting, Witnessing, Remembering / еd. by Harriet Murav and Gennady Estraikh. Boston: Academic Studies Press, 2014. P. 76–79; idem. The Great Patriotic War and Soviet Society: Defeatism, 1941–42 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2014. Vol. 15. No. 4. P. 782–783.
    16  См. его письмо матери от 2 марта 1942 г.: «... мы растерялись при бомбежке нашего эшелона...» (архив В. В. Гельфанда, Берлин).
    17  См. также записи от 16.06.1942, 22.06.1942, 04.03.1945 и др.
    18  Гельфанд В. Той весной // Нам дороги эти позабыть нельзя: Воспоминания фронтовиков Великой Отечественной. Киев: Политиздат Украины, 1980. С. 365–366.
    19  Письмо В. В. Гельфанда автору от 23 июня 2014 г.
    20  Копелев Л. Хранить вечно. Ann Arbor, 1975 (книга неоднократно переиздавалась).
    21  Gelfand Wladimir. Deutschland-Tagebuch 1945–1946: Aufzeichnungen eines Rotarmisten Gebundene Ausgabe. [Berlin]: Aufbau-Verlag, 2005; Aufbau Taschenbuch, 2008.
    22
      Gelfand Vladimir. Tysk dagbok 1945–46: en sovjetisk officers anteckningar. [Stockholm]: Erzatz, 2006. В 2012 г. вышла электронная версия шведского издания.

     

     

     


     

    © Олег Будницкий
    ©  Книжники

    © Российская политическая энциклопедия















     russisch


    Oleg Budnitski


    "TAGEBUCH, MEIN LIEBER KAMERAD!"
    MILITÄRISCHES TAGEBUCH VON WLADIMIR GELFAND

     

    Eine Geschichte der sowjetischen Gesellschaft zu schreiben, die sich nur auf offizielle Dokumente stützt, selbst auf solche, die nicht für die Öffentlichkeit bestimmt sind und "hinter sieben Siegeln" in Archiven aufbewahrt werden, bedeutet, den Leser in die Irre zu führen. Genauer gesagt, führt der Rückgriff auf Texte und andere Materialien, die von den Behörden und ihren Agenten produziert wurden, zu einer Verzerrung der historischen Perspektive. Die Macht betrachtete und betrachtet die Geschichte in der Regel unter dem Gesichtspunkt ihrer "Nützlichkeit". Sie wird als Mittel der Erziehung, des Nachweises historischer Rechte, ganz allgemein als Teil der Politik betrachtet. Die Staatsmacht versucht, eine gewisse "Erinnerungspolitik" zu betreiben, die Erinnerung an bestimmte Ereignisse zu steuern. Das gelingt manchmal, manchmal nicht.
     
    Der Krieg (und wenn wir "Krieg" sagen oder schreiben, ohne zu spezifizieren, um welchen es sich handelt, versteht jeder in unserem Land, dass es sich um den Zweiten Weltkrieg handelt, der als Großer Vaterländischer Krieg bezeichnet wird) bildet da keine Ausnahme. Er ist ein Teil der sowjetischen Geschichte, auch wenn er sowohl in der Erinnerung der Menschen als auch in der historischen Forschung aus ihrem allgemeinen Verlauf herausgelassen zu werden scheint.
     
    Die private Erinnerung wird an den Rand gedrängt und delegitimiert. Es scheint, dass der Krieg davon am wenigsten betroffen ist, da während der Sowjetära eine große Anzahl von Kriegserinnerungen veröffentlicht wurde. Ein Großteil der Memoiren wurde jedoch von militärischen Befehlshabern verschiedener Dienstgrade veröffentlicht, insbesondere in der berühmten Reihe "Militärische Memoiren". Die Texte wurden sorgfältig redigiert und koordiniert und in der Regel nicht von den Generälen und Marschällen selbst verfasst, sondern von "literarischen Negern" (von denen die meisten nicht allzu literarisch begabt waren). Das Gedächtnis des Krieges war durch und durch vereinheitlicht.
     
    "Die Kriegserinnerungen wurden zu einer Art Grabschrift der Generäle", schrieb der ehemalige Kommandeur einer Maschinengewehrkompanie, Sinowy Tschernilowski, "während die Soldaten - Nekrassow oder Bykow - sich auf eine künstlerische Vision des Krieges konzentrierten. Wo, sagen sie, ist der Kompaniechef, der es wagt, diesen größten aller Kriege als Teilnehmer zu zeigen. Einfach und alltäglich, das heißt, nicht als "Mann mit der Waffe", sondern viel einfacher und gewöhnlicher, im Sinne des berühmten französischen Sprichworts: "Im Krieg wie im Krieg... "1
     
    Die Situation begann sich in den Jahren der Perestroika zu ändern, und im postsowjetischen Russland fand eine echte "Revolution der Erinnerung" statt. Die Zahl der Texte über den Krieg begann exponentiell zu steigen, und damit auch der Grad ihrer Offenheit. Hunderte von Memoiren wurden veröffentlicht. Liebhaber der Militärgeschichte zeichneten Tausende von Veteranengeschichten auf. Es stellte sich heraus, dass einige Gefreite des großen Krieges Memoiren über ihre militärischen Erfahrungen schrieben, ohne zu erwarten, dass sie veröffentlicht würden. Sie schrieben für ihre Kinder, Enkelkinder, "auf den Tisch" - für die Geschichte. Manchmal waren die offiziellen Lügen über den Krieg und die Mitschuld "berufener" Veteranen an diesen Lügen die Motivation für das Schreiben.

    "In keinem Land gibt es so wunderbare Veteranen wie in unserer heimatlichen und geliebten UdSSR", schrieb Vasil Bykov. Sie "tragen nicht nur nicht dazu bei, die Wahrheit und die Gerechtigkeit des Krieges aufzudecken, sondern im Gegenteil - sie sind heute am meisten damit beschäftigt, die Wahrheit zu verbergen und sie durch eine propagandistische Mythologisierung zu ersetzen, in der sie Helden sind und nichts anderes. Sie leben in diesem aufgeblasenen Bild und werden nicht zulassen, dass es zerstört wird.2.

    Bezeichnenderweise ist der Brief von Bykov an Nikulin, den Autor von Erinnerungen an den Krieg, der Mitte der 1970er Jahre geschrieben und 2008 veröffentlicht wurde, auf 1996 datiert. Für Bykov existierte die UdSSR - was seine Einstellung zum Krieg betrifft - weiter. Nikulin, der den Krieg in der Nähe von Leningrad begann und ihn in Deutschland beendete, wurde durch die offiziellen Feierlichkeiten zum dreißigsten Jahrestag des Sieges veranlasst, seine Memoiren zu schreiben. Jahrestages des Sieges zu schreiben. Sein Vorwort zu dem Manuskript, das nicht zur Veröffentlichung bestimmt war, ist auf 1975 datiert. "Dies ist nur ein Versuch", schrieb Nikulin, "mich von der Vergangenheit zu befreien: So wie in den westlichen Ländern die Menschen zu einem Psychoanalytiker gehen, ihm ihre Sorgen, ihre Ängste, ihre Geheimnisse darlegen, in der Hoffnung, Heilung und Frieden zu finden, habe ich mich dem Papier zugewandt, um aus den Vertiefungen des Gedächtnisses, in denen Abscheulichkeiten, Dreck und Schweine stecken, mich von den Erinnerungen zu befreien, die mich bedrückten. In einem 2007 verfassten Nachwort bemerkte Nikulin über sein noch unveröffentlichtes und mehr als strenges Manuskript, dass er von der "Sanftheit der Darstellung der Kriegsereignisse" beeindruckt sei. "Die Schrecken des Krieges sind darin gedämpft, die abscheulichsten Episoden werden einfach nicht erwähnt".3.

     
    Natürlich sind Memoiren, die 40 oder sogar 50 Jahre nach den beschriebenen Ereignissen geschrieben wurden, ebenso wie mündliche Überlieferungen (Interviews) mit großer Vorsicht zu genießen. Das liegt nicht nur an der Schwäche des menschlichen Gedächtnisses. Die Menschen, die Geschichten schreiben und erzählen, haben sich bereits von denen, die sie während des Krieges waren, verändert. Lebenserfahrung, Umgebung, gelesene Bücher und gesehene Filme, jahrzehntelange Propaganda - all das kann den Inhalt der geschriebenen oder gesprochenen Texte nur beeinflussen. Manchmal fügen Veteranen, ohne es zu bemerken, einige Handlungen aus Filmen, die sie gesehen haben, in ihre Geschichten ein, manchmal polemisieren sie mit dem, was sie gelesen oder gesehen haben. Ohne auf die Details der Quellenanalyse einzugehen, stellen wir fest, dass es möglich ist, diese "neuen Memoiren" zu verwenden, aber man sollte ihnen nicht aufs Wort glauben.
     
    Woher bekommt man verlässliche Informationen über den Krieg (verwenden wir nicht umsonst das hohe Wort "Wahrheit"), nicht nur über Helden und Heldentaten (denen der Löwenanteil der Militärliteratur gewidmet ist), sondern auch über den Alltag der Soldaten und Offiziere? Schließlich wird im Krieg nicht nur getötet und gestorben. Im Krieg spielen sie Karten, trinken, singen, neiden, lieben, stehlen. Ganz allgemein: leben. In all der umfangreichen Literatur über den Krieg ist darüber weniger geschrieben worden - über das Leben im Krieg, insbesondere über das Leben des "Gefreiten Iwan" (oder Abram).
     
    Die Antwort scheint klar zu sein: Wir sollten uns an Quellen persönlicher Herkunft aus dem Krieg wenden, wie Tagebücher und Briefe. Hier beginnt das Problem. Briefe wurden zensiert, und die Soldaten waren sich dessen wohl bewusst. Folglich unterlagen die Briefe einer "doppelten Zensur" - intern und extern. Der Krieg war nicht die beste Zeit, um Tagebücher zu führen, und nach landläufiger Meinung war dies auch verboten.
     
    Als der Kommissar der von Sinowy Tschernilowski befehligten Kompanie sein Notizbuch sah, nahm er es ihm weg und warf es in den Ofen: "Vergessen Sie nicht, Genosse Stalin hat befohlen, dass jeder, der Tagebuch führt, erschossen werden soll". "Ich weiß nicht, ob es einen solchen Befehl gab", schrieb Tschernilowski mehr als ein halbes Jahrhundert später, "aber ich habe kein Tagebuch mehr geführt. Wie jeder andere auch."4.

    Wie sich herausstellte, nicht alle von ihnen. Es wurde auch noch keine spezielle Anordnung gefunden, die das Führen von Tagebüchern verbietet. Offensichtlich war das Führen von Tagebüchern aus allgemeinen Gründen der Geheimhaltung verboten. Einige Personen führten trotz des Verbots Tagebuch, andere wussten einfach nicht, dass es ein solches Verbot gab, wie zum Beispiel Feldwebel Boris Komsky5.

    Außerdem gibt es in der UdSSR keine Befehle, gegen die nicht verstoßen wurde - in diesem Fall zum Glück für die Historiker. Der Ingenieur, der Gefreite Mark Schumelishsky, machte sich auf einzelnen Blättern Notizen, manchmal ohne Datumsangabe. Er war sich bewusst, dass es gefährlich war, seine Eindrücke und vor allem seine Meinung aufzuschreiben. "Sehr vieles von dem, was man aufschreiben und später an konkreten Beispielen reflektieren möchte, kann man nicht <...> aufschreiben. Eine Aufzeichnung, die von einer Natter gefangen wird, kann Böses bewirken." Es ist nicht so, dass Schumelishsky die Denunziation fürchtete. Er fürchtete, dass der Feind seine kritischen Schriften für seine eigenen Zwecke nutzen könnte. Kritik, so glaubte er, ist für die Zukunft. "Es ist eine Art von potentieller Kritik."6.

     
    Die SMERSH-Offiziere führten vorbeugende Gespräche mit Irina Dunajewskaja, aber da sie in ihren Aufzeichnungen nichts Geheimes fanden (Einheitsnummern, Namen), verboten sie ihr nicht, ihr Tagebuch zu führen.
     
    Einige Verfasser von Tagebüchern führten sie in der Vorkriegszeit und gaben diese Gewohnheit auch an der Front nicht auf; für andere war es der Krieg, der sie dazu veranlasste, Aufzeichnungen über das größte Ereignis in ihrem Leben zu führen, an dem sie teilhaben durften. Die Fronttagebücher, die bis vor kurzem als einzigartiges Phänomen galten, können in eine andere Kategorie eingeordnet werden - ein sehr seltenes Phänomen7. Die Besonderheit von Quellen dieser Art besteht darin, dass sie nur selten in staatlichen Archiven aufbewahrt wurden. Das "private Gedächtnis" wurde in der Regel privat aufbewahrt - unter den Familienpapieren. Manchmal jedoch finden sich Tagebücher in staatlichen Archiven, auch in den Archiven einer Institution, mit der die große Mehrheit der Sowjetbürger lieber nichts zu tun haben wollte. Sie werden auch als materielles Beweismittel in Fällen von8.
     
    Warum führten die Soldaten der Roten Armee Tagebücher? Die meisten "Schreiber" waren nicht ohne literarische Ambitionen und hatten wahrscheinlich die Absicht, die Tagebücher zur Vorbereitung künftiger Bücher zu verwenden: Feldwebel Boris Komsky, ein Abiturient, schrieb Gedichte und träumte von einer literarischen Karriere. Der Gefreite David Kaufman war Student am Moskauer Institut für Philosophie, Literatur und Geschichte (IFLI), bereitete sich darauf vor, Berufsschriftsteller zu werden, und hatte bereits sein erstes Gedicht in einer "dicken" Zeitschrift veröffentlicht. Kaufman sollte später eines der berühmtesten Gedichte über den Krieg schreiben: "Die vierziger Jahre, die verhängnisvollen...". Ich brauche Sie nicht an das literarische Pseudonym des Autors dieser Zeilen zu erinnern.
     
    Der Ingenieur Mark Schumelishsky stellte sich "immer wieder" die Frage: "Warum zum Teufel versuche ich immer, irgendwelche Aufzeichnungen zu machen?". Die Idee, Material zu sammeln und schließlich ein gutes, wahrheitsgetreues Buch zu schreiben, das die wahren Gefühle bestimmter Gruppen von Menschen an der Heimatfront während dieser großen Zeit wiedergibt, hat mich die ganze Zeit über verfolgt. Das Buch kann natürlich erst viele Jahre später geschrieben werden, wenn alles erlebt, überdacht und bewertet worden ist. Aber jetzt ist es notwendig, viele kleine Dinge festzuhalten.9.
     
    Sergeant Paul Elkinson begann aus einem ganz bestimmten Grund, ein Tagebuch zu führen. Am 28. August 1944 notierte er:

    "Endlich ist der lang ersehnte Tag der vollständigen Vertreibung der Deutschen aus unserem Land an unserem Frontabschnitt gekommen. Hier ist der Prut, hier ist die Grenze. Es sind erst 6 Tage vergangen, seit wir vorrücken, aber wie viel ist schon geschehen. Bessarabien ist vollständig geräumt. Wir haben mit Rumänien Frieden geschlossen. Morgen werden wir die Grenze überschreiten. Hätte ich jemals gedacht, dass ich ins Ausland gehen muss? Es hat sich herausgestellt, dass ich es musste. Wie gerne würde ich mich an alles, was ich gesehen habe, erinnern und es kurz aufschreiben. Schließlich passiert so etwas nur einmal im Leben...".
    10
     
    Elkinson, der als Späher bei der Artillerie diente, war viel in Europa unterwegs: Von August 1944 bis Mai 1945 besuchte er Rumänien, Bulgarien, Jugoslawien, Ungarn und Österreich.


    * * *


    Das Tagebuch von Vladimir Gelfand scheint sich in eine Reihe mit anderen Kriegstagebüchern einzufügen. Dieser Text, der einigen anderen in gewisser Hinsicht ähnelt, was die Motive betrifft, die den Autor beim Schreiben geleitet haben ("Ich werde mein literarisches Studium unter keinen Umständen aufgeben, es ist mein Leben", schrieb Gelfand am 6. Juni 1942), und was einige der angesprochenen Themen betrifft, bricht jedoch aus der allgemeinen Reihe aus.

    Das Tagebuch ist in mehrfacher Hinsicht einzigartig. Erstens in seinem zeitlichen Umfang und der Menge der Einträge: Es beginnt mit den letzten Vorkriegsmonaten des Jahres 1941 und endet mit der Rückkehr aus Deutschland, wo der Autor in der Besatzungsmacht diente, im Herbst 1946. Tatsächlich führte Vladimir Gelfand sein Tagebuch auch nach dem Krieg weiter, aber weniger systematisch, und die darin beschriebenen Ereignisse sind für die Geschichte des Alltags eines sowjetischen Mannes in der zweiten Hälfte der 1940er bis Anfang der 1980er Jahre interessanter. Das ist eine ganz andere Geschichte. Es sei gleich gesagt, dass man Tagebücher mit einem so großen zeitlichen Umfang immer noch finden kann, wenn auch nicht sehr oft. Ich möchte die Tagebücher von Nikolai Inozemtsev und Boris Suris nennen 11, aus dem unveröffentlichten Tagebuch von Vasily Tsymbal.12. Nikolai Inozemtsev diente jedoch in der Hochleistungsartillerie, die vor allem bei Offensivoperationen eingesetzt wurde und ziemlich weit von der Frontlinie entfernt war. Infolgedessen verbrachte der Autor die meiste Zeit des Krieges im Hinterland und wartete auf die Offensive. Boris Suris war als Militärdolmetscher im Divisionshauptquartier tätig und hielt sich aufgrund seines Dienstes nicht oft an der Front auf. Gelfand hingegen - und das ist das zweite Merkmal, das sein Tagebuch einzigartig macht - war Mörserschütze, und während der Kämpfe war er praktisch an der "Front"; nur die Infanterie war vorne. Der Dienst in der Hochleistungsartillerie setzte ein gewisses Bildungsniveau voraus, ganz zu schweigen von der Arbeit im Stab; daher unterscheidet sich das Umfeld von Gelfand deutlich von dem von Inozemtsev oder Suris. Es handelt sich um das "gemeine Volk"; unter Gelfands Kollegen gibt es viele sehr ungebildete oder sogar einfache Analphabeten, für die er manchmal Briefe schreibt. Drittens, und das ist vielleicht das Wichtigste, ist das Tagebuch in seiner Offenheit beispiellos. Bei der Lektüre von Tagebüchern kann man oft eine gewisse innere Beschränkung feststellen: Die Autoren scheinen von einem außenstehenden Leser auszugehen, und manchmal schreiben sie bewusst mit Blick auf diesen "außenstehenden" Leser. Bei Gelfand ist das grundlegend anders: Der Text des Tagebuchs ist bisweilen schwer zu lesen: Der Autor beschreibt seine eigenen Demütigungen und manchmal schändlichen Taten. Er schreibt mit einer beispiellosen Offenheit über seine sexuellen Probleme und "Siege", bis hin zu physiologischen Details.

     
    Das Tagebuch ist auch in anderer Hinsicht einzigartig: Es ist wahrscheinlich der einzige derzeit bekannte Text, der die "Mühen und Tage" eines Offiziers der Roten Armee im besetzten Deutschland 1945-1946, seine Beziehungen zu Deutschen (vor allem zu deutschen Frauen) detailliert und ohne Auslassungen oder Lücken beschreibt.
     
    Der Autor des Tagebuchs gehört zweifellos zur Kategorie der Graphomanen. Er kann nicht nicht schreiben, er schreibt ständig, unter allen Bedingungen. Er schreibt Briefe an seine Verwandten und Freunde (vor allem an Schulfreunde; wenn er jedoch zufällig irgendwo ein Mädchen getroffen hat, kommt sie auf seine Korrespondenzliste), schreibt Gedichte, Artikel für Zeitungen (echte und Wandzeitungen). Er schreibt Briefe für Kollegen, die nicht gut lesen und schreiben können oder die "nett" geschrieben werden wollen:

    "Mehrere Tage hintereinander habe ich Briefe an andere Personen geschrieben. Ich habe zwei Briefe an Pjotr Sokolow, unseren Kompaniechef, für seine Freundin Nina geschrieben. Dann bat Kalinin darum, seiner kleinen Tochter zu antworten, die darum bittet, einen Artikel an die lokale Wandzeitung zu schicken, und er weiß nicht, wie er am besten antworten soll, um ihre Gefühle nicht zu verletzen. Zuvor schrieb er an Rudneva das Mädchen. Glyantseva an seine Frau - zwei Briefe, Chipak - ein Brief nach Hause, usw." (15.01.1944).

     
    Vor allem aber führt Gelfand ein Tagebuch, das er seinen "Freund" nennt (07.11.1941). Mehr als ein Jahr später schreibt er unter Bezugnahme auf das Tagebuch: "Tagebuch, lieber Freund! Und heute habe ich Tee aus Wurzeln getrunken! Süß, wie mit Zucker! Schade, dass ich ihn nicht für dich dagelassen habe! Aber das ist kein Problem - du brauchst nur den Geruch der Wurzeln zu riechen - hier sind sie, in meinen Händen, damit du dich von der Wahrheit meiner Worte überzeugen kannst. Und wozu brauchst du andere Bonbons als meine, denn du erlebst alles gleich mit mir - die gleichen Freuden und Sorgen" (03.09.1942).

    Vielleicht war das Tagebuch wirklich der einzige Freund des Gefreiten, Feldwebels und späteren Leutnants Gelfand. Denn es war äußerst schwierig für ihn, mit Menschen auszukommen, und in den Kriegsjahren fand er keine Freunde. Manchmal werden aus Graphomanen Schriftsteller - was Vladimir Gelfand sich erträumte und erhoffte. In der großen Mehrheit - nein. Gelfand gehörte zu dieser überwältigenden Mehrheit. Das Buch, das er geschrieben hat, wurde dennoch veröffentlicht, wenn auch nicht in voller Länge. Leider geschah dies erst nach dem Tod des Autors (mehr dazu weiter unten). Bei diesem Buch handelte es sich um ein Tagebuch, das Gelfand wahrscheinlich nur als literarisches "Quartier" betrachtete. Bevor wir über den Inhalt des Tagebuchs sprechen, ein paar Worte über seinen Autor. Wladimir Nathanowitsch Gelfand wurde am 1. März 1923 im Dorf Nowo-Archangelsk, Gebiet Kirowograd, in die Familie eines Glasarbeiters geboren.

    Vater - Nathan Solomonowitsch Gelfand (geb. 1896) - arbeitete in verschiedenen Jahren als Vorarbeiter in der Zementfabrik, Schulleiter, Lagerhalter der Schlosserei-Produktionsstätte in Dneprodzerzhinsk und Dnepropetrovsk. Mutter - Nadeschda Wladimirowna Gorodynskaja (geb. 1902), gab vor der Revolution Privatunterricht in der russischen Sprache in Familien reicher Dorfbewohner in Pokotilowo. Während des Bürgerkriegs diente sie eine Zeit lang in der Roten Armee, wo sie sich der bolschewistischen Partei anschloss. Ihren Erzählungen zufolge wurde sie aufgrund dieses Umstandes sowie ihrer Schreibmaschinenfähigkeiten als Schreibkraft im Kreml angestellt. Später kehrte sie jedoch in die Ukraine zurück, heiratete und bekam einen Sohn; offenbar beteiligte sie sich nicht an sozialen Aktivitäten und wurde "wegen Passivität" aus der Partei ausgeschlossen. Sie arbeitete als Erzieherin in einem Waisenhaus, in verschiedenen Kindergärten und dann - bis zum Kriegsbeginn - als Sekretärin der Personalabteilung des Lenin-Werks in Dnepropetrowsk. Auf der Suche nach einem besseren Leben wechselte die Familie mehrere Wohnorte, bis sie sich 1933 in Dnepropetrowsk niederließ, das Wladimir Gelfand als seine Heimatstadt betrachtete. Wladimirs Eltern ließen sich drei Jahre vor Ausbruch des Krieges scheiden. Während des Krieges wurde Nathan Gelfand zur Roten Armee eingezogen, musste aber bald darauf aus gesundheitlichen Gründen an die "Arbeitsfront" und wurde anschließend in die Kohlegruben von Schachty geschickt, wo er als Wachmann arbeitete. Die Mutter von Vladimir Gelfand wurde nach Zentralasien evakuiert und arbeitete in einer Kolchose.

     
    Wladimir Gelfand absolvierte 8 Klassen der Mittelschule und das 3. Jahr der Dnepropetrowsker Industrie-Rabfak, also etwa 9 Klassen. Zu Beginn des Krieges ging er zusammen mit der Komsomol-Organisation der Rabfak zur Ernte in den Apostolovsky Bezirk des Dnepropetrovsker Gebiets. Am 18. August 1941, wie sich bald herausstellte, eine Woche vor der Einnahme der Stadt durch die Deutschen, wurde er von Dnepropetrowsk nach Essentuki evakuiert. In Essentuki wurde er von der Komsomol-Organisation zur Reparatur- und Wiederherstellungskolonne der Kommunikation geschickt und arbeitete dort als Leitungsarbeiter, bis er zur Armee eingezogen wurde. Gelfand wurde am 6. Mai 1942 zur Armee eingezogen und nach einer dreiwöchigen Ausbildung zum Mörserschützen in die aktive Armee versetzt.
     
    In der Armee kam er zur 52. Festung im 427. separaten Artillerie- und Maschinengewehrbataillon, gerade während des Rückzugs nach der Katastrophe von Charkow. Gelfand wurde zum Unteroffizier befördert und als Mörserkommandant eingesetzt. Die ersten anderthalb Monate an der Front waren sehr anstrengend: Die Einheit, in der Gelfand diente, wurde umzingelt und besiegt. Mit den Resten der Einheit kam er aus der Umzingelung bei Stalingrad heraus; nach einem kurzen Aufenthalt im Durchgangszentrum wurde er zur 15. Garde-Schützen-Division im 50. Garde-Schützen-Regiment versetzt, wo er als Mörserkommandeur diente und außerdem als stellvertretender politischer Kommandeur und stellvertretender Kompaniechef in politischen Angelegenheiten tätig war.
     
    Am 13. Dezember 1942 wurde er am Finger verwundet und in das Krankenhaus für Leichtverwundete Nr. 4519 eingeliefert, wo er von Dezember 1942 bis März 1943 behandelt wurde. Eine auf den ersten Blick nicht allzu schlimme Wunde konnte sehr ernste Folgen haben: Die Wunde verursachte ein Panaricium - eine akute eitrige Entzündung, die mit Gangrän einhergehen konnte. Nach der modernen medizinischen Literatur sollte die Behandlung eines Patienten mit Panaricitis von einem hochqualifizierten Chirurgen in einer chirurgischen Abteilung durchgeführt werden. Da es damals in den medizinischen Zentren der Roten Armee keine Antibiotika gab, war der Heilungsprozess langsam und schmerzhaft. Nach seiner Entlassung aus dem Krankenhaus am 28. Februar 1943 wurde Gelfand zu einer Durchgangsstation und von dort zum 197. Reserve-Schützenregiment geschickt, von wo aus er wiederum am 30. April 1943 zu den Armee-Lehrgängen für Unterleutnants der 28.
     
    Nach Abschluss des Kurses, am 28. August 1943, wurde Gelfand, nun Unterleutnant, zur Armeereserve nach Kryukovo geschickt. Am 7. September trat er in die 248. Division ein, am nächsten Tag wurde er in die Reserve des 899. Am 23. September wurde Gelfand von der Reserve des Regiments zum 2. Bataillon versetzt, und am 1. Oktober wurde er zum Kommandeur des Mörserzuges der 3. Am 27. Januar 1944 wurde Gelfand zum Leutnant befördert. Ende 1944 wurde er zur 301. Schützendivision an der 1. weißrussischen Front versetzt; er diente in derselben Position als Mörserzugführer; ab Ende März 1945 war er dem Divisionshauptquartier zugeteilt und führte ein Einsatztagebuch.

    Er nahm an den Kämpfen um die Befreiung der Ukraine teil, dann an den Kämpfen in Polen und Deutschland. Nach dem Ende des Krieges diente er in verschiedenen Positionen im besetzten Deutschland, in Berlin und Umgebung. Die meiste Zeit war er als Assistent des Leiters der Transportabteilung der 2. Im September 1946 wurde er demobilisiert und mit dem Orden des Roten Sterns, den Medaillen "Für die Befreiung Warschaus", "Für die Einnahme Berlins" und "Für den Sieg über Deutschland" ausgezeichnet (die Medaille "Für die Verteidigung Stalingrads" wurde ihm 1966 verliehen).13.

    Und die ganze Zeit über führte Vladimir Gelfand ein Tagebuch. Er schrieb sein Tagebuch ständig, unabhängig von der Zeit und den Umständen. Zum Beispiel unter Beschuss oder Bombardierung. Am 22. Juni 1942 schreibt Gelfand:

     
    "Heute ist das Jahr des Krieges zwischen unserem Land und den deutschen faschistischen Bösewichten. Dieses wichtige Datum fiel heute mit dem ersten heftigen Angriff (während meines Aufenthalts hier) auf diese Orte zusammen. Ich schreibe hier in einem Schützengraben. Die Angriffe dauern auch jetzt noch an. Haustov, mein Kämpfer, war schließlich verwirrt und wurde vor Schreck sogar krank. Er erbrach sich. Seine Hände zitterten und sein Gesicht war verzerrt. Anfangs versuchte er, seine Angst vor den feindlichen Bombenangriffen zu verbergen, doch jetzt macht er keinen Hehl mehr daraus und gesteht mir offen, dass seine Nerven nicht mehr mitspielen. So verhält sich der Held von gestern, der mich gestern Abend beschimpfte und sagte, ich sei ein "Sirun" und würde mir bei der ersten Schlacht in die Hose scheißen und ihn sterben lassen" (22.06.1942).

    "Die Granaten wüten - Gorelenko, Iwaschtschenko, Mörsergeschütze Solowjow, Unteroffizier und andere sind verwundet. Der Unterschlupf ist schäbig. Es ist kalt. Die Bedingungen sind hässlich. Traurig. Aber ich kann nicht aufhören zu schreiben, obwohl es dunkel ist und ich nach Gefühl schreibe. Rudnev und Zasypko sind bei mir. Und an den Seiten liegen Granaten, und ich bitte in Gedanken, sie wegzureißen" (04.02.1944).
     
    Der Feldwebel und damalige Leutnant Vladimir Gelfand führte sein Tagebuch ganz offen und las seinen Kameraden manchmal Fragmente daraus vor. Sein unmittelbarer Vorgesetzter riet ihm sogar, für seine Notizen einen einfachen Bleistift statt eines chemischen Bleistifts zu verwenden, um sie besser aufzubewahren (Aufzeichnung vom 28.06.1942). Bei einer anderen Gelegenheit wurde Gelfand von einem politischen Offizier instruiert:

    "Der politische Offizier sagte mir, wie ich ein Tagebuch führen sollte. Nach diesem Vorfall, bei dem er verschiedenen Unsinn im Tagebuch entdeckte, schreibe ich jetzt so, wie der Politruk es mir gesagt hat. Er sagte, man solle im Tagebuch nur über die Arbeit der Kompanie schreiben, über den Verlauf der Kämpfe, über die geschickte Führung des Kompaniekommandos, über die Gespräche des politischen Befehlshabers mit den Soldaten, über die Reden der Rotarmisten zu seinen Gesprächen, usw. Genau so werde ich von jetzt an schreiben" (10.09.1942).
     
    Zwei Tage später erscheint ein noch überraschenderer Eintrag im Tagebuch:

    "In der Nacht hat der politische Offizier bei mir geschlafen. Heute Nachmittag auch. Ich bin jetzt von meinem Graben aus zum Mörserplatz gegangen. Es ist vielleicht noch bequemer für mich. Ich bin sehr froh! Denn wer, wenn nicht der politische Offizier, hätte meine Aktionen geleitet?" (12.09.1942).

    Man könnte meinen, dass Gelfand etwas im Kopf hat, aber der Grund für die starke Veränderung des Inhalts und des Tons des Tagebuchs wird durch eine Notiz geklärt, die er zwei Wochen später machte:

    "Hier habe ich zum ersten Mal offen geschrieben, weil ich den politischen Offizier losgeworden bin, der mir einst sagte, wie ich mein Tagebuch zu schreiben habe und was ich darin schreiben soll!" (27.09.1942).
     
    Natürlich begann Gelfand wieder einmal, "Unsinn" aufzuschreiben (manchmal ohne Anführungszeichen), was ja auch den Hauptwert dieses umfangreichen Textes ausmacht.
     
    Das Tagebuch ist eine Art "Bildungsroman". Es wird von einem fast Teenager geführt, einem jungen Mann mit einer fast kindlichen Psychologie und Vorstellung von der Welt. Und über den Krieg. Einer der ersten Kriegseinträge: "Der Krieg hat alle meine Pläne für die Sommerferien geändert" (02.07.1941). Das ist alles! Nachdem er als Arbeiter in den Dienst eingetreten war, was ihn von der Mobilisierung zur Armee befreite, ist Gelfand verärgert: "Die Tränen meiner Mutter haben mich erschreckt, ich habe ihren Bitten nachgegeben und beschlossen, den Militärdienst zu verlassen. Was ist eine Rüstung? Ist ein fröhliches Leben im Schützengraben zum Wohle des Vaterlandes nicht besser? Heißer Militärdienst, verbunden mit Gefahr, erfüllt von blutigen Kampfhandlungen" (07.11.1941). Er hatte noch nicht herausgefunden, was ein "fröhliches Grabenleben" war.
     
    Am Ende des Krieges ist er ein ganz anderer, in mancher Hinsicht derselbe Mann: Er ist viel erfahrener, erfahrener in praktischen Dingen, hat seine Schüchternheit vor Frauen überwunden und ist auf dem Gebiet der "Herzenssiege" in Deutschland mehr als erfolgreich (für letztere reichte es allerdings, etwas zu essen zu haben). Gleichzeitig ist er genauso einsam, genauso schwer mit Menschen zurechtzukommen, schafft es oft, "auf der Stelle" in Schwierigkeiten zu geraten. Und er träumt auch davon, Schriftsteller zu werden, obwohl ihn in dieser Hinsicht zunehmend Zweifel überkommen.
     
    Gelfand gehörte zu einer Generation von Menschen, die unter dem Sowjetregime geboren und aufgewachsen sind, ihm aufrichtig ergeben waren und die die sowjetische Parteirhetorik ernst nahmen. Er nahm sie nicht nur wahr - er dachte und sprach in Stereotypen und Worten, die er den Leitartikeln der Zeitungen und den Reden der Parteiführer entnahm:

    "Ich werde mich bei der Partei bewerben. Ich will als Kommunist in den Kampf ziehen. Ich werde die politische Arbeit verrichten, mit der ich einigermaßen vertraut bin und die mir am Herzen liegt. Im Kampf schwöre ich mir, an vorderster Front zu stehen und den Rang eines Leutnants zu erreichen, den ich in der Schule zufällig nicht bekommen habe. Vieles ist mir noch fremd, vieles verstehe ich nicht, aber ich werde lernen, um mehr zu erfahren. Ich werde mein literarisches Studium unter keinen Umständen aufgeben, denn es ist mein Brot, meine Nahrung, mein liebes Leben. Ich werde nicht sterben, sondern leben und den Sieg erringen, die Feinde meines Vaterlandes besiegen! Ich werde sie mit dem Mörser, mit dem Gewehr, aber auch mit Literatur und Politik schlagen - das sind meine Gedanken und Bestrebungen im Moment. Ich denke nicht an den Tod, denn ich glaube an mein Schicksal, das mich vor den feindlichen Kugeln bewahren wird. Auf diesen Glauben vertrauend, werde ich furchtlos in der Schlacht sein, ich werde in der ersten Reihe der Verteidiger des Vaterlandes stehen" (06.06.1942).

    "Es ist notwendig, dass ich mich melde. Mein Slogan lautet: Mut oder Tod. Lieber Tod als Gefangenschaft. Das Leben muss für mich durch das Schicksal erhalten werden. Sie kümmert sich um mich; es ist meine Aufgabe, mir Unsterblichkeit zu verschaffen. Ich werde ohnmächtig, wenn ich mir in den Finger schneide, wenn auch nur ein Tropfen Blut fließt. Der Anblick von Toten war mir schon immer zuwider. In Kämpfen wurde ich immer besiegt. Und jetzt träume ich von der Heldentat - ich warte darauf und strebe sogar danach! .... Ich, der... Bis jetzt hat mich das Zerbersten von Granaten oder das Bombardement nicht erschreckt - vielleicht weil es weit weg von mir war, ich weiß es nicht. Aber ich denke, ich hoffe, nicht zu versagen, voranzukommen, mich auszuzeichnen, Kommissar zu werden und die Kriegskorrespondenz von der Front zu den Zeitungen zu führen. Ich werde mein Ziel erreichen, auch wenn es mich das Leben kostet, sonst bin ich kein Mann, sondern ein Feigling und ein Angeber. Ich schwöre dir, mein Tagebuch, kein grauer, gewöhnlicher Krieger zu sein, nicht aus der allgemeinen Masse der Rotarmisten herauszustechen, sondern berühmt, verherrlicht oder wenigstens ein berühmter Held des Vaterländischen Krieges zu sein" (28.06.1942).

     
    Der eklatante Unterschied zwischen den Lebensrealitäten, mit denen Gelfand von seinen ersten Tagen in der aktiven Armee an konfrontiert wird - die Feigheit von Kommandeuren, die ihre Untergebenen in einem schwierigen Moment im Stich lassen können, Plünderungen, Diebstahl, Antisemitismus und die offensichtliche Unzufriedenheit einiger Dorfbewohner mit der sowjetischen Regierung - hat kaum Auswirkungen auf seine Haltung gegenüber dieser Regierung und ihren Führern. Ebenso wenig beeinflusst es seine Wahrnehmung der von ihnen verwendeten Worte. Gelfand nimmt den Widerspruch zwischen dem Leben und den Worten, mit denen dieses Leben in den Zeitungen beschrieben wird, als gegeben hin. Genauer gesagt, er hält ihn nicht für einen Widerspruch, er sieht ihn nicht, für ihn ist er die Norm, die selbstverständlichen "Spielregeln". Er hat ein doppeltes Bewusstsein, das den Menschen der stalinistischen Ära und der Sowjetära im Allgemeinen eigen ist. Der Text seines Tagebuchs und die Artikel, die er für die Armeepresse schreibt, sind ein deutliches Beispiel für die Verwendung einer anderen Sprache zur Beschreibung derselben Ereignisse. Gelfand weiß, was "für alle" geschrieben werden kann und was nicht, hält es für eine Norm und denkt nicht über diesen Widerspruch nach.
     
    Vielleicht nur ein einziges Mal, in den Tagen des panischen Rückzugs nach Stalingrad nach der Katastrophe von Charkow, schreibt er über die Widersprüchlichkeit des Lebens und deren Widerspiegelung auf den Zeitungsseiten:

    "Khutor Belensky. Das ist der Name dieses Dorfes. Heute sind wir schon den zweiten Tag hier. Die Truppen kommen und kommen. Einzelne, kleine Gruppen und große Verbände. Sie sehen alle erschöpft und ausgezehrt aus. Viele haben Zivilkleidung angezogen, die meisten haben ihre Waffen abgelegt, einige Kommandeure haben ihre Abzeichen abgerissen. Was für eine Schande! Was für eine unerwartete und traurige Diskrepanz zu den Zeitungsangaben. Wehe mir - einem Kämpfer, einem Kommandeur, einem Komsomol-Mitglied, einem Patrioten meines Landes. Mein Herz schrumpft vor Scham und Ohnmacht, diese schändliche Flucht zu verhindern. Jeden Tag bin ich mehr und mehr davon überzeugt, dass wir stark sind, dass wir unweigerlich siegen werden, aber mit Trauer muss ich mir eingestehen, dass wir unorganisiert sind, dass wir keine richtige Disziplin haben und dass sich der Krieg dadurch in die Länge zieht, so dass wir vorübergehend scheitern. Das Oberkommando hat sich in Scharen zerstreut, hat die Massen der Roten Armee verraten, obwohl die Front von hier aus weit entfernt ist. Es ist so weit gekommen, dass die deutschen Flugzeuge sich erlauben, über den Boden zu fliegen, als ob sie zu Hause wären, und uns daran hindern, auf dem ganzen Fluchtweg frei den Kopf zu heben. Alle Übergänge und Brücken sind zerstört, Eigentum und Vieh liegen zerbrochen und verstümmelt auf der Straße. Überall blüht die Plünderung, es herrscht Feigheit. Der militärische Eid und der Befehl Stalins werden auf Schritt und Tritt gebrochen" (20.07.1942).

     
    Es überrascht nicht, dass Gelfand Stalins Befehl Nr. 227 vom 28. Juli 1942 ("Keinen Schritt zurück!") enthusiastisch begrüßt. Anfang August 1942 notiert er:
     
    "Ich werde an meine Gedanken während der Wanderung durch die mühsamen und schändlichen Armeen unserer Armeen erinnert. Ach, wenn doch t. Stalin von all dem gewusst hätte! Er hätte etwas unternommen - dachte ich. Ich hatte den Eindruck, dass er nicht wusste, was vor sich ging, oder dass er von der Führung der sich zurückziehenden Armeen nicht richtig informiert wurde. Wie groß ist nun meine Freude, als ich den Befehl unseres Führers hörte. Stalin weiß alles. Er war sozusagen neben den Kämpfern anwesend, meine Gedanken sind seinen brillanten Gedanken ähnlich. Wie erfreulich, das zu erkennen" (02.08.1942).
     
    Stalin ist sein Idol. "Ich liebe es wahnsinnig, wenn Genosse Stalin spricht. Alle Ereignisse im Verlauf des Krieges werden so klar und logisch begründet", - schreibt er Anfang November 1943.Auch drei
     
    Jahre später ist Gelfand noch immer ein begeisterter Bewunderer des Führers:
     
    "Noch einmal lese ich die Rede von Herrn Stalin. Stalins Rede am Vorabend der Wahl der Kandidaten für die Abgeordneten des Obersten Sowjets, und ich bin zum x-ten Mal erstaunt über die Klarheit des Geistes und die Einfachheit von Stalins Denken. Es gab bisher keine einzige Äußerung von T. Stalin, in der die Weisheit, Wahrheit und Überzeugungskraft der Fakten und Zahlen, die den Zuhörern präsentiert wurden, nicht zum Vorschein kamen. Und so ist es auch dieses Mal. Wer wagt es, den Wahrheitsgehalt der brillanten Erzählung des Führers unserer Partei und unseres Volkes über die Ursachen und Bedingungen unseres Sieges, über die Wurzeln der Entstehung imperialistischer Kriege, über den wesentlichen Unterschied zwischen dem eben beendeten Krieg und allen anderen, die ihm vorausgingen, aufgrund der Beteiligung der Sowjetunion an ihm zu bestreiten oder Zweifel daran zu äußern" (14.02.1946).
     
    In dieser Rede sagte Stalin unter anderem, dass die Kollektivierung "zur Entwicklung der Landwirtschaft beigetragen und es ermöglicht hat, die jahrhundertelange Rückständigkeit zu beenden".
     
    "Es ist Ihre Aufgabe zu beurteilen, ob die Partei richtig gearbeitet hat und arbeitet (Beifall) und ob sie besser hätte arbeiten können (Gelächter, Beifall)", stellt Gelfand fest, "und wendet sich gegen Ende der Rede an die Wähler, t. Stalin. Und alle belohnen ihn mit einem so warmen Applaus und einer solchen Liebe, dass es von außen betrachtet einfach rührend wird. Ja, er hat es verdient, mein Stalin, unsterblich und einfach, bescheiden und groß, mein Führer, mein Lehrer, mein Ruhm, Genie, meine große Sonne" (14.02.1946).
     
    Weder seine eigenen Erfahrungen mit den Bauern noch seine persönliche Bekanntschaft mit den Ergebnissen der Kollektivierung ließen einen Zweifel an der Richtigkeit der Worte des Führers aufkommen. Allerdings konnte Gelfand als kleiner Junge das sowjetische Dorf vor und nach der Kollektivierung nicht vergleichen. Aber auch seine unfreiwillige Bekanntschaft mit dem Stand der landwirtschaftlichen Entwicklung in Deutschland und ganz allgemein mit dem Lebensstandard der Besiegten führte ihn nicht zu irgendwelchen Überlegungen.
     
    А. Wyschinski, der zum Diplomaten umdeklarierte Ankläger in den Schauprozessen aus der Zeit des "Großen Terrors", begeisterte Gelfand:
     
    "Vyshinsky ist ein kluger Mann. Ich habe alle seine Reden in der Internationalen Versammlung gelesen und konnte nicht umhin, eine unbändige Sympathie für ihn zu empfinden. Sein Erfolg, sowohl früher als auch heute, ist verständlich. Ich erinnere mich nicht an Litvinov, aber Vyshinsky erscheint mir jetzt stärker als Diplomat und klüger als Theoretiker. Wie bodenständig er ist, wie gut aussehend er ist, was für ein verdammt rechter Mann er ist! Nein, er ist besser als Litwinow!" (21.02.1946)
     
    Der Brief Gelfands an seine Mutter, in dem er über Wyschinski schreibt, ist auf das gleiche Datum wie der Tagebucheintrag datiert:
     
    "Ich liebe Wyschinski wegen seiner Intelligenz und seines Mutes, wie ein Eingeborener, und noch stärker, denn man denke nur an das, was er dort, in der Generalversammlung, tut, wie er meisterhaft stark die Köpfe - welche Köpfe! - und seine Argumente unangefochten bleiben! Nein, er ist schlimmer als Litwinow!" (Brief von Wladimir Gelfand an seine Mutter vom 21. Februar 1946).
     
    Im Allgemeinen begann und beendete Wladimir Gelfand den Krieg als absolut sowjetischer Mensch. Er trat aus Überzeugung der Partei an der Front bei, er wollte politischer Offizier werden, er gab in der Schule eine Wandzeitung heraus, in der er alle Artikel selbst schrieb und mit den Namen verschiedener Kadetten unterschrieb. Er bemühte sich aufrichtig, seinen Kameraden im Dienst die Informationen aus den Zeitungen und die Anweisungen der Partei zu vermitteln, wobei er sie mit seinem Beharren nur irritierte.
     
    Die Rote Armee erscheint in Gelfands Tagebucheinträgen oft schlecht organisiert und diszipliniert; Fälle von Plünderungen sind auf ihrem Territorium keine Seltenheit; in Deutschland werden sie total, und der Tagebuchautor beteiligt sich aktiv an der Suche nach "Trophäen". Die Haltung der sowjetischen Bevölkerung gegenüber den Soldaten der Roten Armee ist nicht eindeutig: manchmal werden sie willkommen geheißen und teilen die letzten Lebensmittel mit ihnen, manchmal sind sie kühl und sogar feindselig. Tatsächlich kann die Bevölkerung in vielen Fällen nur aufgrund des formalen Wohnsitzes in der UdSSR als "sowjetisch" eingestuft werden; nicht jeder betrachtet die sowjetischen Behörden als die seinen. Die Menschen sind in ihre eigenen Angelegenheiten vertieft, sie überleben, und es ist nicht allzu offensichtlich, dass sie sich für das Schicksal des Landes interessieren.
     
    Am 1. April 1943 schreibt Gelfand in Zernograd:

    "Die Bewohner sind allesamt Arbeiter auf staatlichen Farmen. In ihren Erzählungen hört man nicht mehr "Russen", [Wort nrzb] in Bezug auf die sowjetischen und faschistisch-deutschen Truppen, wie ich es überall von den Bewohnern aller früheren Städte und Dörfer, angefangen von Kotelnikowo bis Mechetka, gehört habe, sondern "unsere", "Deutsche". In diesen Ausdrücken sieht man keine scharfe Trennung von sich selbst, auch nicht von den Russen, von ihrem eigenen Volk, ihrer Gesellschaft und ihrer Armee."

    Die Region zwischen Kotelnikowo und dem Dorf Mechetinskaja war nicht die einzige, in der sich die Bewohner von den sowjetischen Behörden und der Roten Armee absetzten. Ein Mann ganz anderer Art als Gelfand, Hauptmann (späterer General) Illarion Tolkonyuk, war auf seinem Weg aus dem "Kessel" von Wjasemsk im Oktober 1941 unangenehm überrascht, dass die Bauern "die Soldaten der Roten Armee ... 'Ihr' und die Deutschen 'sie' nannten". Und ganz allgemein erwies sich die Landbevölkerung von Smolensk und der Region Moskau als unfreundlich und ähnelte keineswegs einem "gastfreundlichen Sowjetvolk".14.

     
    Gelfand ärgert sich über viele Dinge, aber das Leben hat den naiven Idealisten gelehrt, seine Gedanken und Gefühle in vielen Fällen zu verbergen. Das gelingt ihm jedoch nicht immer, und wenn er scheitert, gerät er fast garantiert in Schwierigkeiten.
     
    Ein Querschnittsthema des Tagebuchs ist der Antisemitismus, mit dessen Erscheinungsformen Gelfand sowohl in der Gesellschaft als auch in der Armee ständig konfrontiert ist und unter denen er leidet. Es wäre richtiger, nicht von Erscheinungsformen des Antisemitismus zu sprechen, sondern von seinem Massencharakter. Gelfand notiert den 23. Oktober 1941 in Essentuki, wohin er aus Dnepropetrovsk evakuiert wurde:

    "Auf den Straßen und im Park, im Brotladen und in der Petroleumschlange - überall hört man ein Flüstern, leise, schrecklich, fröhlich, aber hasserfüllt. Sie sprechen über die Juden. Sie sprechen ängstlich, schauen sich um. Juden sind Diebe. Eine Jüdin hat dies und jenes gestohlen. Juden haben Geld. Eine hatte 50.000, aber sie beklagte sich über ihr Schicksal und sagte, sie sei nackt und barfuß. Ein Jude hat noch mehr Geld, aber er hält sich für unglücklich. Juden arbeiten nicht gern. Juden wollen nicht in der Roten Armee dienen. Juden leben ohne eine Propiska. Juden sitzen auf ihren Köpfen. Kurzum, Juden sind die Ursache für alle Katastrophen. Ich muss mir das alles mehr als einmal anhören - mein Aussehen und meine Sprache verraten mich nicht als Jude".

    Gelfands Schriften - wie auch die Tagebücher und Memoiren anderer jüdischer und nichtjüdischer Zeitgenossen - zeigen, dass der Antisemitismus im Land der Internationalisten keineswegs ausgerottet war. Die sowjetischen Behörden kämpften hart gegen den Antisemitismus, vor allem in den späten 1920er und frühen 1930er Jahren. In den Kriegsjahren war daran nicht zu denken: Den Antisemitismus offen zu bekämpfen, hätte bedeutet, eine der Hauptthesen der Nazi-Propaganda zu bestätigen, nämlich dass die sowjetischen Behörden jüdisch seien. Die Behörden konnten sich dies angesichts der weit verbreiteten antisemitischen Stimmung kaum leisten. Selbst wenn sie es wollten15.

     
    Bereits in der Armee fand Gelfand im Juni 1942 zwei deutsche Flugblätter, die die Rote Armee zur Kapitulation aufforderten:
     
    "Was für dumme und ungebildete Autoren haben an ihrer Zusammenstellung gearbeitet! Welch seichtes Gedankengut wird in diesen 'Flugblättern' sozusagen ausgedrückt. Es ist einfach unglaublich, dass diese Flugblätter zum Zweck der Propaganda für den Übergang unseres Volkes auf die Seite der deutschen Schwindler zusammengestellt worden sind. Wer würde ihren wenig überzeugenden Argumenten glauben und ihnen vertrauen? Das einzige richtig eingefügte Argument ist die Frage der Juden. Der Antisemitismus ist hier stark ausgeprägt, und die Worte "wir kämpfen nur gegen die Juden, die euch im Nacken saßen und am Krieg schuldig sind" mögen auf manche Menschen wirken" (12.06.1942).
     
    In den Fällen, in denen Gelfand unter Menschen gerät, die ihn nicht kennen, versteckt er entweder aus Feigheit oder mit gesundem Menschenverstand sein Jüdischsein. Einmal stellt er sich zum Beispiel als "Russisch-Georgier" vor: "Mein Vater ist Russe, meine Mutter ist Georgierin" (28.07.1942).
     
    Gelfand erlebte eine sehr harte Zeit im Krankenhaus, wo die Verwundeten unter schrecklichen Bedingungen untergebracht waren: Das Frühstück wurde um sechs oder sieben Uhr abends serviert, "aber" das Mittagessen um fünf Uhr morgens; Abendessen gab es nie. Die Qualität des Essens (Wasser mit Grieß, ein Löffel Kartoffeln, 600 Gramm Brot pro Tag usw.) konkurrierte mit seiner Regelmäßigkeit:
     
    "Es gibt noch viele andere schreckliche Fehler unter uns, aber die Leute (nicht alle) geben den Juden für alles die Schuld und nennen uns alle offen Juden. Ich bin derjenige, den es am schlimmsten trifft, obwohl ich mir nichts zuschulden kommen ließ. Sie lassen ihre Wut an mir aus und schreien mich beleidigend "Jude" an, beschimpfen mich und lassen mich nie ein Wort sagen oder eine Bemerkung machen, wenn sie auf mein Bett scheißen" (29.12.1942).
     
    "Warum bin ich ein Jude? - schrieb Gelfand einmal verzweifelt. - Warum gibt es überhaupt Nationen auf der Welt? Die Zugehörigkeit zur jüdischen Nation ist meine ständige Geißel, eine ständige Qual, aus der es kein Entrinnen gibt. Warum werden Juden nicht gemocht? Warum muss ich, wie viele andere auch, manchmal meine Herkunft verbergen?" (09.04.1943)
     
    Im Frühjahr 1943 hört Gelfand von den Bewohnern der befreiten Stadtteile immer wieder Geschichten über die Vernichtung der Juden durch die Nazis. Er macht sich Sorgen um das Schicksal seiner Verwandten, die keine Zeit hatten, Essentuki zu verlassen und sich in der Besatzungszone wiederfanden. Die Sorge war nicht umsonst: Alle seine Verwandten in Essentuki wurden von den Nazis umgebracht.
     
    "Über die Deutschen habe ich für immer entschieden", schreibt er in sein Tagebuch, "es gibt für mich keine Feinde, die böser und tödlicher sind als die Deutschen. Bis ins Grab, bis zum letzten Atemzug in der Nachhut und an der Front, werde ich meinem Vaterland, meiner Regierung dienen, die mir als Jude Gleichberechtigung verschafft hat. Ich werde nie so sein wie die Ukrainer, die ihr Vaterland verraten haben, indem sie sich dem Feind angeschlossen haben und ihm nun dienen. Sie putzen ihre Stiefel, dienen ihnen und schlagen sie auf ihre Judas-Hundegesichter" (13.03.1943).
     
    Man sagt, dass der Charakter das Schicksal ist. Es besteht kein Zweifel daran, dass die Bildung des Charakters des Teenagers, und wir erwischen den Autor gerade im Moment des Übergangs von der Adoleszenz zur Pubertät, durch seine despotische und intolerante Mutter beeinflusst wurde. Nadeschda Gorodynskaja war, nach den Aufzeichnungen von Wladimir Gelfand zu urteilen, eine recht liebevolle Mutter, machte aber auch vor den härtesten Maßnahmen der "Erziehung" ihres einzigen Sohnes nicht halt. Als würde man seinen Kopf gegen die Wand schlagen.
     
    Vladimir Gelfands Eltern ließen sich drei Jahre vor Ausbruch des Krieges scheiden, als er sich in einer sehr verletzlichen Jugendphase befand. Er versuchte, sie irgendwie zu versöhnen, hoffte, dass seine Eltern wieder zueinander finden würden: In seinen Briefen aus der Kriegszeit erwähnt er dies gelegentlich.
     
    Von seiner Mutter trennte sich Gelfand im September 1941 während der Evakuierung aus Dnepropetrowsk, nachdem er sie bei einem Bombenangriff verloren hatte16. Zwei Monate später kam meine Mutter nach Essentuki, wo Vladimir bei Verwandten lebte. Sie kam unerwartet und nur für einen Tag. Als er sich der Wohnung seiner Tante näherte, "hörte Gelfand die vertraute, einheimische und bekannte Stimme von jemandem. Wer könnte das sein? - Eine Vermutung schoss mir durch den Kopf. Könnte es "sie" sein? ...Ich drückte sie, die arme Mutter, an mein Herz und tröstete sie lange, bis sie aufhörte zu weinen. Es waren Tränen der Freude, Tränen der Trauer, Tränen der Sehnsucht nach der Vergangenheit und der Verzweiflung über die Zukunft. Doch nun waren die ersten Minuten dieser unvergesslichen Begegnung mit Mama vorbei, und unser Gespräch nahm eine gewöhnliche Form an. Mutter kehrte in ihren früheren Zustand zurück, in dem sie sich vor meinem Erscheinen befunden hatte..." (31.10.1941)
     
    Es folgte ein Gespräch voller Vorwürfe (die vielleicht in mancher Hinsicht berechtigt waren), aber die Versuche des Sohnes, sich zu erklären, führten nur dazu, dass sich das Gesicht der Mutter "verzerrte und einen bestialischen Ausdruck annahm. Vor mir stand die alte Mutter, die alten Bilder und Vorstellungen von unserem gemeinsamen Leben. Und ich fühlte mich heiß bei der Erinnerung an sie. Mutters Gesicht wurde fremd und unangenehm, wie in den Momenten unseres Streits, als sie Stühle, Schürhaken, Hammer und alles, was ihr unter die Finger kam, gegen mich einsetzte" (31.10.1941).
     
    Bei Familienstreitigkeiten gibt es selten eine "richtige" Seite, aber das ist nicht der Punkt; zweifellos waren die Erziehungsmethoden von Vladimirs Mutter sehr eigenartig und trugen kaum dazu bei, dass das Kind selbstbewusst aufwuchs. Die psychologischen Traumata, die Vladimir in seiner Kindheit erlitten hatte, hat er offenbar nie überwunden. Fast fünf Jahre nach der oben beschriebenen schwierigen Szene in Essentuki, bereits nach Kriegsende, schreibt Gelfand:

    "Mama ist nervös und hart. Selten konnte sie mich so liebkosen, wie ich sie früher geliebt hatte, fast immer war sie schimpfend und kalt. Mit dem Herzen fühlte ich, dass sie mich heiß und zärtlich liebte, aber mit dem Verstand passte diese Liebe nicht zu ihrer Haltung mir gegenüber. In meiner Kindheit wurde ich nicht mit wirklicher Wärme verwöhnt, aber dann begegnete ich nicht der grausamen Kälte meiner Mutter, die Liebesgefühle überwogen, und deshalb vergaß ich bald sowohl die wilden Schläge (manchmal mit dem Kopf gegen die Wand), als auch die wütenden Vorwürfe und den Boykott mit allen Mitteln" (01.07.1946).

     
    Wie dem auch sei, Vladimir Gelfand war nicht für seine Charakterstärke bekannt. Dies wurde von seinen Mitsoldaten schnell erkannt, und wie in jeder geschlossenen Männergemeinschaft, in der der Schwächste oft zum Objekt des Spottes und der Verhöhnung, zum "Opfer" wird, traf es auch ihn fast immer. Die Männer gehorchten ihm nicht, sowohl wenn er als Gefreiter zum Vorgesetzten ernannt wurde, als auch wenn er als Leutnant rechtmäßig über sie befahl. Das lag zum einen an seinem jungen Alter und seiner Unerfahrenheit: weniger gebildete, aber ältere und lebenserfahrene Soldaten wollten ihm nicht gehorchen, und zum anderen an der "Seltsamkeit" seines Verhaltens: Der Kommandant, der ständig etwas schrieb, erschien ihnen offensichtlich als Spinner. Nimmt man noch Gelfands Idealismus und sein Streben nach dem Sieg der Gerechtigkeit hinzu, das sich unter anderem in schriftlichen Berichten an seine Vorgesetzten äußerte, ist es nicht verwunderlich, dass er sich oft in der Rolle eines Ausgestoßenen wiederfand.
     
    Die Kämpfer, die seine Schwäche witterten, nutzten dies aus. So beschreibt Gelfand eine Episode, in der er von einem Verbindungsfeldwebel einer benachbarten Einheit einfach aus einem von ihm gegrabenen Graben geworfen wurde. Der Unteroffizier begründete dies unter anderem damit, dass Gelfand zwar Kommandeur sei, aber einer anderen Einheit angehöre und er ihm nicht zu gehorchen habe (11.10.1943). Es hätte viele Offiziere gegeben, die den Feldwebel auf der Stelle erschossen hätten (und dafür kaum bestraft worden wären), aber der Verfasser des Tagebuchs zog es vor zu gehen. Sicherlich war der Feldwebel (wie auch andere Soldaten, die es sich erlaubten, mit dem Kommandanten zu schimpfen) der Meinung, dass er nicht in Gefahr war, erschossen zu werden.17.
     
    Gelfand war sich seiner charakterlichen Eigenheiten durchaus bewusst. Eines Tages nahm er die Geschichte eines Kollegen auf, dass er sieben Mal von der Schule verwiesen worden war. Und kommentierte:
     
    "Wie sehr bedauere ich jetzt, dass ich nur einmal, und auch nur für ein paar Tage, von der Schule verwiesen wurde. Es wäre besser für mich gewesen, in meiner Kindheit und Jugend ein Barfüßer und Rowdy zu sein als ein so unentschlossener Mensch in der Liebe und im Leben, wie ich es jetzt bin" (17.07.1944).
     
    Gelfands Suche nach der Wahrheit, sein Bestreben, sein Leben mit den Zeitungsartikeln und der Parteipolitik in Einklang zu bringen, tragen nicht zu einer guten Einstellung ihm gegenüber bei. Und dessen ist er sich durchaus bewusst:
     
    "Der Parttorg des Regiments gab mir einen Fragebogen für den Parteieintritt. Ich muss noch eine Erklärung und eine Autobiographie schreiben (ich habe den Fragebogen ausgefüllt, der Rest geht mich nichts an). Ich bin jetzt seit etwa 10 Monaten Kandidat. Es ist an der Zeit, zur Mitgliedschaft überzugehen. Ich will mich beeilen, solange ich hier noch nicht bekannt bin, sonst streite ich mich später mit jemandem von den Oberen, und dann sehe ich die Partei nicht, wie meine Ohren ohne Spiegel" (11.10.1943).
     
    Kurz vor Ende des Krieges stellt er fest:
     
    "Ja, das Schicksal hat mich nicht beleidigt, indem es mich mit Aussehen und Intelligenz ausgestattet hat. Aber mein Charakter verdirbt die Eindrücke des ersten Anblicks und ekelt die Menschen um mich herum an. Deshalb lebe ich so hart in der Welt, deshalb werde ich oft von meinen Kameraden vergeblich und ungerecht beleidigt" (22.03.1945).
     
    Es scheint, dass Gelfand sich (moralisch) relativ wohl fühlte, wenn er aufgrund der Umstände allein war, etwa auf dem Weg vom Krankenhaus zu seiner Einheit. Oder an der Front, insbesondere bei Kampfeinsätzen. Die letztgenannte Aussage erscheint zumindest seltsam, aber zu diesem Schluss kommt man, wenn man seine Aufzeichnungen über die Kämpfe liest, die er oft unter Feuer oder während kurzer Kampfpausen gemacht hat. Hier ist eine solche Aufzeichnung:
     
    "Gestern habe ich den ganzen Tag geschossen. Ich habe 700 Minen geschossen, um nicht zu lügen. Niemand hat uns gefragt, wie viele "Gurken", wie sie hier am Telefon genannt werden, gezündet wurden, aber wie viele Minen noch übrig waren - sie haben uns jede Minute gefragt... Ich war sowohl für die wirtschaftliche (Minen, Wodka, Lebensmittel bringen) als auch für die kämpferische (Minen vorbereiten, reinigen, Mörser säubern, Schlitze öffnen, Leute und Ordnung auf der Batterie und den Zündvorgang selbst organisieren) und politische (Zeitungen verteilen und lesen) Arbeit verantwortlich. Ich kommandierte gerne mit lauter Stimme (der Wind trug meine Befehle, und ich musste laut schreien), spürte die Blicke der Soldaten und Vorgesetzten, die an uns vorbeigingen, bewunderte die Gleichzeitigkeit der Schüsse und die Schönheit des Feuerns" (11.10.1943).
     
    Gelfand schien keine Angst vor dem Tod zu haben und war sich sicher, dass ihm nichts passieren würde. "Der Deutsche hat von Wanjuscha aus getroffen (deutscher Düsenmörser - O. B.). Das war's! Der Boden bebte. Explosionen rundherum, aber hier hat es noch nicht eingeschlagen. Kümmern Sie sich nicht darum! Was geschehen soll, wird geschehen! Ich werde meine Feder nicht deswegen wegwerfen, weil der Deutsche das Leben satt hat und nervös ist, schießt und hier und da Feuerüberfälle auf uns macht" (18. oder 19. November 1943).
     
    Der Tod war ihm oft sehr nahe, aber wenn er Emotionen in ihm auslöste, war es mehr Erstaunen als Entsetzen. Hier ist einer dieser Fälle, der sich offenbar am 18. Oktober 1943 ereignete und den Gelfand, der im Laufe der ständigen Kämpfe die Tage nicht mehr zählen konnte, als "n-Nummer" bezeichnete:

    "Als ich mich in den Graben legte, um mich auszuruhen, begannen die Granaten zu platzen. Ich nahm eine Kohlsprosse mit in den Graben und begann sie zu schälen. Plötzlich explodierte eine Granate. So nah, dass ich ohrenbetäubt war. Der Graben wurde überschwemmt, ich wurde mit Erde bedeckt und schließlich traf mich etwas schmerzhaft am Arm, am Kinn, an der Lippe, an der Augenbraue. Ich entschied sofort, dass ich schwer verwundet war, denn ich konnte meinen Arm nicht bewegen, und drei Ströme von Blut liefen mir über das Gesicht. Mehrere Minuten lang konnte ich nicht aufstehen. Mein Kopf war laut, und der Gedanke an das, was geschehen war, ging mir nicht aus dem Kopf. Schließlich beschloss ich, einen Verband zu holen. Als ich herauskam, riefen alle: "Lebendig?" und dann: "Verwundet!" Ich sah mir den Krater an und staunte - eine Granate war genau auf den Rand des Grabens zu meinen Füßen gefallen. Die Wand war zersplittert, aber kein einziger Splitter hatte meine Beine getroffen, sondern mich im Gesicht getroffen. Dass ich keine Gehirnerschütterung erlitt, lag daran, dass die Granate im Flug fiel und ihre ganze Kraft von mir weggeleitet wurde. Mein Gesicht befand sich im Abstand meiner Körpergröße von der Explosion und der Wand des Grabens. Ich blickte zurück auf die Minenkästen, die vor dem Graben lagen (wenn man von unserer Seite aus zählt, von hinten) - sie waren alle von Schrapnellen zerrissen. Es war ein Wunder - wieder ein Wunder - dass ich überlebt habe. Und als ich in den Spiegel schaute, konnte ich mich zu meiner großen Freude davon überzeugen, dass ich nur von einem kleinen Stück Schrapnell gekratzt worden war. Es flog anscheinend allein, traf das Gesicht an drei Stellen und blieb, wie es scheint, an der letzten - in der Augenbraue - hängen. Aber es hat mich nicht beunruhigt. Und mein Arm wurde nur durch einen größeren Splitter verletzt, denn die Wunde hatte nicht einmal ein Loch, obwohl sie blutete. Diesmal bin ich also davongekommen."

     
    Mindestens zweimal "erwischten" feindliche Granaten andere: einmal schlug eine Granate in seinen Graben ein, aus dem Gelfand zu unpassender Stunde von einem Verbindungsfeldwebel herausgeschleudert wurde, ein anderes Mal räumte Gelfand wegen des verstärkten Beschusses tapfer einen tieferen Graben für ein Lehrmädchen und zog in einen benachbarten Graben:

    "Der Graben war etwas kleiner als der, in dem Maria lag, und befand sich einen Meter rechts von ihr. Ich ging gerade in den Graben - da rumpelte eine neue Granate, zischte heftig und schlug mit voller Wucht auf dem Boden auf. Ich fiel auf den Rücken in den Graben und spürte plötzlich einen furchtbaren Schlag in meinen Ohren, in meinem Kopf. Eine Minute lang konnte ich mich nicht von all dem erholen, was geschehen war, und als ich wieder zu mir kam, wurde mir klar, dass die Granate das alles verursacht hatte.

    Ich hatte meinen Helm nicht auf, Blut spritzte aus meiner Nase, und meine Schläfen schmerzten bis zur Betäubung. Ich warf die Erde ab, die mich bedeckt hatte, stand auf und rief nach Maria. Aber sie antwortete nicht. Es war schon dunkel, und ich dachte, dass sie im Graben eingeschlafen war. Als die Sanitäter auf meinen Ruf hin kamen, fanden sie an der Stelle von Maria und ihrem Graben eine Sauerei vor. Die Granate, die sechs Meter weit geflogen war und einen langen Graben in den Boden gerissen hatte, fiel und explodierte in Marussias Graben. Es ist klar, dass es nur noch eine Erinnerung an sie gab... Ich habe ihren Helm nie gefunden. Erst am nächsten Morgen fand ich ihn, etwa drei Meter entfernt von dem rettenden Graben, in dem ich lag. Maria wurde am nächsten Morgen ausgegraben, ausgegraben. Man fand ein Bein, Nieren und sonst nichts... Maria wurde begraben und ohne jede Spur oder Erinnerung in der Erde gelassen. Ich befahl meinen Soldaten, eine T-förmige Platte anzufertigen, auf die sie einen kleinen Nachruf zum Gedenken an Maria schrieben und sie auf ihrem Grab anbrachten. So beendete Maria Fedorowa, geboren 1919, eine Frau aus Astrachan, Medaillengewinnerin und Kandidatin der Kommunistischen Partei der Bolschewiki, Unteroffizierin im Sanitätsdienst, ihr Leben" (die Aufzeichnung wurde Mitte November 1943 gemacht).

     
    Nach Angaben des Verteidigungsministeriums starb die 21-jährige Maria Arkhipovna Fedorova, eine Unteroffizierin im Sanitätsdienst, am 26. Oktober 1943. Wladimir Gelfand war der letzte Mensch, der mit Maria sprach, und der Eintrag in seinem Tagebuch ist offenbar der einzige Augenzeugenbericht über ihren Tod. Man beachte, dass sich Gelfands Tagebucheinträge, unabhängig davon, wie man seine Interpretation bestimmter Ereignisse betrachtet, durch Genauigkeit, Detailtreue und Offenheit auszeichnen. Wir wiederholen: In dieser Hinsicht ist es eine wertvolle Quelle zur Geschichte des Alltagslebens im Krieg.
     
    Genauer gesagt, über Leben und Tod.


    * * *


    Anfang Oktober 1946 kehrte Wladimir Gelfand in seine Heimatstadt Dnepropetrowsk zurück, wo seine Eltern bereits lebten: Seine Mutter war 1944 nach Dnepropetrowsk zurückgekehrt und arbeitete an ihrer früheren Arbeitsstelle, dem Lenin-Werk, als Sekretärin in der Abteilung für Arbeitsorganisation. Sein Vater arbeitete als Kommandant einer Berufsschule. Die Eltern kamen nie wieder zusammen, waren aber gezwungen - was für die Nachkriegszeit und das sowjetische Leben im Allgemeinen keine Seltenheit war -, in derselben Wohnung zu leben. 

    Wladimir Gelfands Vater starb 1974, seine Mutter 1982. Wladimir Gelfand besuchte die vorbereitende Abteilung des Verkehrsinstituts in Dnepropetrowsk, wo er die Immatrikulationsprüfung ablegte. Im Jahr 1947 wurde er an der Philologischen Fakultät der Staatlichen Universität Dnepropetrowsk aufgenommen. 1949 heiratete Vladimir seine Schulfreundin Bertha Koifman, dieselbe Bebe, mit deren Erwähnung sein Tagebuch beginnt. Die Frischvermählten zogen nach Molotow (Perm), wo Berthas Eltern lebten. Bertha studierte am Medizinischen Institut, Wladimir wechselte in das zweite Jahr der Fakultät für Geschichte und Philologie der Staatlichen Universität Molotow, wo er 1952 seinen Abschluss machte. Laut Diplom konnte ein Absolvent der Universität als Forscher, Hochschullehrer oder Gymnasiallehrer arbeiten.
     
    Gelfands Familienleben in seiner ersten Ehe war erfolglos. Im Jahr 1955 verließ er Bertha und den 5-jährigen Sohn Alexander und kehrte nach Dnepropetrowsk zurück. Die Scheidung wurde drei Jahre später vollzogen, und 1959 heiratete Vladimir die 26-jährige Bella Shulman, eine ausgebildete Lehrerin für russische Sprache und Literatur. Sie bekamen zwei Söhne - Gennady (geboren 1959) und Vitaly (geboren 1963). Sein ganzes Berufsleben lang unterrichtete Wladimir Gelfand: in Molotow Geschichte, russische Sprache und Literatur an der Eisenbahnschule, in Dnepropetrowsk Sozialkunde, Geschichte und politische Wirtschaft an der Berufsschule. Seine Frau unterrichtete zunächst russische Sprache und Literatur an der Schule und arbeitete dann als Kindergärtnerin.


    Es handelte sich dabei nicht um sehr prestigeträchtige und hoch bezahlte Spezialitäten. Im Allgemeinen war das Leben nicht einfach: Wir lebten zu viert in einem 10 Quadratmeter großen Zimmer. Erst Ende der 1960er Jahre gelang es den Gelfands, eine eigene Wohnung in einem neuen Gebäude zu bekommen, und Anfang der 1970er Jahre zogen sie in eine 3-Zimmer-Wohnung, in der auch Vladimirs Mutter mit ihnen lebte.
     
    Vladimir Gelfand war unruhig wie eh und je: Er organisierte ein kleines Museum zur Geschichte des Großen Vaterländischen Krieges und einen Geschichtsklub an der Schule. Er veröffentlichte in den örtlichen Partei- und Komsomol-Zeitungen sowie in der Branchenzeitung für Bauarbeiter in russischer und ukrainischer Sprache: Es waren Aufzeichnungen über das Leben in der Schule, Erinnerungen an den Krieg. 1976 wurden 20 und 1978 - 30 seiner Artikel und Notizen veröffentlicht. Natürlich durften die Texte über den Krieg die Grenzen des Erlaubten nicht überschreiten. Ein Beispiel für die Selbstzensur ist eine kleine Erinnerung, die in einer Sammlung von Erinnerungen von Veteranen des Großen Vaterländischen Krieges veröffentlicht wurde, die auf der Grundlage von Briefen an die Hauptzeitung der Kommunistischen Partei der Ukraine, Prawda Ukraina, zusammengestellt wurde. Offenbar war dies das einzige Mal, dass Gelfand den Weg auf die Seiten der republikanischen Presse fand. Es ist nicht klar, aus welchen Gründen er sich dafür entschied, nicht das zu erzählen, was er selbst erlebt oder gesehen hatte, sondern das, was er vom Hörensagen gehört hatte - die Geschichte eines deutschen Frauenbataillons, das von Soldaten der Roten Armee gefangen genommen wurde18. Die Geschichte wurde zweifellos von dem Soldaten erfunden, der sie Gelfand erzählte, denn es gab keine Frauenbataillone in der Wehrmacht. Und im Allgemeinen dienten Frauen nicht in deutschen Kampfeinheiten. Es ist jedoch merkwürdig, wie der Mechanismus der inneren und äußeren Beschränkung funktionierte: In dem Tagebuch wird laut einem der Soldaten, der angeblich an der Gefangennahme des Bataillons beteiligt war, von der Vergewaltigung gefangener Deutscher berichtet. Nach Elke Woolfs zutreffendem Kommentar spiegelt dieser Bericht eher die sexuellen Phantasien der Roten Armee wider als die Realität. In dem Text, der der Zeitung zugesandt wurde, verschwanden die unziemlichen Details, und nach zusätzlicher Arbeit der Redakteure wurde diese Episode zu einem weiteren Beweis für den Humanismus der Soldaten der Roten Armee.
     
    Wladimir Gelfand starb am 25. November 1983 im Alter von 60 Jahren. Er hat den Zeitpunkt nicht mehr erlebt, an dem der "Zensurvorhang" über der sowjetischen Vergangenheit erst gelüftet und dann weggerissen wurde. Und wahrscheinlich hätte er, der von Kindesbeinen an von literarischem Ruhm geträumt hatte, sich in seinen kühnsten Träumen nicht vorstellen können, dass sein Kriegstagebuch (oder besser gesagt, sein deutscher Teil) in andere Sprachen übersetzt, in Deutschland zu einem Bestseller werden und in Dutzenden von Werken zur Geschichte des Zweiten Weltkriegs zitiert werden würde.

     
    Dies ist zweifellos vor allem Vladimir Gelfands jüngstem Sohn Vitaly zu verdanken, der wie seine Mutter und sein älterer Bruder seit 1995 in Deutschland und seit 1996 in Berlin lebt. Vitaly Gelfand widmete einen beträchtlichen Teil seines Lebens der Systematisierung, Veröffentlichung und Förderung des literarischen Erbes seines Vaters. Er ordnete die verstreuten Seiten in chronologischer Reihenfolge (was gar nicht so einfach war, da nicht immer klar ist, auf welches Datum/Tagebucheintrag sich eine bestimmte Seite bezieht), "entschlüsselte" sie und konvertierte sie in ein elektronisches Format. Dasselbe geschah mit den Briefen seines Vaters aus der Kriegszeit, verschiedenen Bescheinigungen, Berichten und anderen Dokumenten aus der Zeit, als V.N. Gelfand in der Roten Armee diente.
     
    Nach Angaben von Vitaly Gelfand, hat er"Er hat das Boyle'sche Gesetz nicht entdeckt und das Perpetuum Mobile noch immer nicht erfunden. Aber er hat eine Menge getan: Vaters Tagebücher. Niemand wird sie auslöschen, niemand wird sie vergessen, niemand wird sie umgehen. Auf Deutsch sind sie schon erschienen. Jetzt kommen sie auf Russisch heraus: 70 Jahre nach dem Ende des Zweiten Weltkriegs und 28 Jahre nachdem ich begonnen habe, mit ihnen zu arbeiten - seit 1987.
     
    Tagebücher wie dieses in der Welt, geschrieben Tag für Tag, Ereignis für Ereignis, kann man an den Fingern abzählen. Die Geschichte des vergangenen Krieges ist anders, nicht so wie in den Filmen über den Krieg, die nach dem Krieg herauskamen und heute gedreht werden; nicht so wie in den Memoiren von Marschall Schukow und den Büchern von Marschall Breschnew, und nicht so wie in den Memoiren vieler anderer Teilnehmer. Nicht so, wie man es zu kennen pflegt: bearbeitet, gebügelt und gespült über sieben Jahrzehnte.
     
    Dass Sie dieses Tagebuch heute lesen können, ist das Verdienst meines Vaters, der es während des ganzen Krieges Tag für Tag geschrieben hat; zum Teil auch meines, der es nach dem Tod meines Vaters gefunden und entziffert hat.... Dank für die Hilfe bei den Tagebüchern an meine Frau Olga Gelfand, Kuratorin der deutschen Ausgabe von Dr. Elke Scherstjanoi.
    19.

    Das Tagebuch von V. N. Gelfand für die Jahre 1945-1946 wurde 2005 in deutscher Übersetzung veröffentlicht und wurde zu einer echten Sensation. Vielleicht zum ersten Mal hatten deutsche Leser die Gelegenheit, die Niederlage des Dritten Reiches, die Besetzung Deutschlands, die Beziehung zwischen sowjetischen Soldaten und Deutschen (insbesondere Deutschen, vielleicht das schmerzhafteste und meistdiskutierte Thema in Deutschland im späten zwanzigsten und frühen einundzwanzigsten Jahrhundert) mit den Augen eines sowjetischen Offiziers zu sehen. Natürlich sind die Memoiren von Lew Kopelew 20 bereits geschrieben und veröffentlicht worden 21. Sie erstreckten sich jedoch über einen relativ kurzen Zeitraum, wurden - wie es sich für Memoiren gehört - postfaktisch geschrieben, d. h. von derselben, aber etwas anderen Person, und waren in gewisser Weise ein literarisches Werk. Gelfands Tagebuch hingegen umfasste fast zwei Jahre, war sehr detailliert und offen. Der Text wurde von der deutschen Historikerin Elke Woollen für den Druck vorbereitet und mit Anmerkungen versehen. Das Buch wurde unter dem Titel "Das deutsche Tagebuch 1945-1946" veröffentlicht und erlebte zwei Auflagen, eine gebundene und eine mit Einband21. "Das deutsche Tagebuch" wurde auch in schwedischer Übersetzung veröffentlicht 22.

     
    Unsere Zusammenarbeit mit Witali Wladimirowitsch begann auf eine eher unerwartete Weise. Er rief aus Berlin bei Echo Moskwy an, nachdem wir in einer der Sendungen, an denen ich teilnahm, über die Tagebücher der Soldaten, darunter auch das Tagebuch seines Vaters, gesprochen hatten. Im Laufe der Telefongespräche und des persönlichen Dialogs entstand die Idee einer vollständigen wissenschaftlichen Veröffentlichung des Kriegstagebuchs von V. N. Gelfand. Tatyana Voronina leistete eine gewaltige Arbeit, um das Tagebuch für den Druck vorzubereiten: Die von V.V. Gelfand erstellten Ausdrucke wurden mit den Originalen abgeglichen und korrigiert, einige zuvor nicht gelesene Stellen wurden aussortiert, und in einigen Fällen wurden Daten gesetzt oder geklärt. Der Text des Tagebuchs selbst wurde von den Begleitmaterialien getrennt. Die wichtigsten davon sind in den Anmerkungen vollständig oder in Auszügen wiedergegeben. Darüber hinaus sind Briefe von V. N. Gelfand und seinen Korrespondenten vollständig oder auszugsweise in den Anmerkungen wiedergegeben, die zur Klärung oder Verdeutlichung einiger Tagebucheinträge beitragen.
     
    Die Veröffentlichung wird von ausführlichen Kommentaren begleitet. Die Kommentare zu den Tagebüchern für 1941-1943 wurden von Tatjana Voronina, für 1944-1946 von Tatjana Voronina und für 1944-1946 von Tatjana Voronina und Irina Voronina verfasst. - Tatjana Voronina und Irina Makhalova.

    Das Tagebuch ist vollständig abgedruckt, ohne Streichungen oder Abkürzungen.

     
     

    ________________________________________________________________________________

       

     

     

    1    Chernilovsky Z.M. Notes of a Company Commander. М., 2002. S. 83.
    2    Vasil Bykov - N. N. Nikulin, 25.03.96 // Nikulin N. N. N. Erinnerungen an den Krieg. St. Petersburg, 2008. S. 236.
    3    Nikulin N. N. Erinnerungen an den Krieg. S. 9, 236.
    4    Chernilovsky Z.M. Notizen eines Kompaniechefs. S. 16.
    5    Interview von B. G. Komsky mit Leonid Reines 27. Juli 2009, Lviv (Blavatnik Archive, New York).
    6    Shumelishsky M.G. Diary of a Soldier. М., 2000. S. 37.
    7    Иноземцев Н. Н. Fronttagebuch. 2. Aufl., überarbeitet und ergänzt. M.: Nauka, 2005 (1. Auflage 1995); Kowalewski A. A. Jetzt haben wir eine Atempause... (Fronttagebuch) / veröffentlicht von E. Kowalewskaja und O. Michailowa // Newa. 1995. Nr. 5; Ermolenko V. I. Kriegstagebuch eines Obergefreiten. Belgorod: Heimatland, 2000; Ljadowski T. S. Notizen aus dem Flugbuch. Kriegstagebücher. Minsk: Asobny Dach, 2001; Samoilow D. Gefallene Aufzeichnungen. M.: Zeit, 2002. Bd. 1; Tartakowski B. G. Aus den Tagebüchern der Kriegsjahre. M.: AIRO-XX, 2005; Suris B. Fronttagebuch. M.: Zentrpoligraf, 2010; Komsy B. G. Tagebuch 1943–1945 / Einleitung, Veröffentlichung, Anm. O. V. Budnizki // Archiv der jüdischen Geschichte. 2011. Bd. 6. S. 11–70; Dunaevskaya I. Von Leningrad nach Königsberg: Tagebuch einer Kriegsdolmetscherin (1942–1945). M.: ROSSPEN, 2010; Fialkovsky L. I. Stalingrader Apokalypse. Panzerbrigade in der Hölle. M.: Yauza, Exmo, 2011 (Tagebuch, obwohl weder vom Autor noch vom Verlag als solches angegeben, trägt meiner Meinung nach Spuren späterer literarischer Bearbeitung).
    8    Fibich D. Zweigleisiges Russland: Tagebücher und Erinnerungen. M.: Verlag "Erster September", 2010.
    9    Schumelischskiy M. G. Soldatentagebuch. S. 19. Eintrag vom März 1942.
    10   Elkinson P. Tagebuch (Kopie im Blavatnik-Archiv, New York).
    11   Siehe Anmerkung 7.
    12   Das ausführliche Tagebuch von V. Tsimbal besteht aus 12 ordentlich beschriebenen Notizbüchern und erstreckt sich über den Zeitraum von 1942 bis 1945. Es wurde uns vom Sohn von V. Tsimbal, dem Filmregisseur Jewgeni Tsimbal, zur Verfügung gestellt.
    13   Autobiografien von V. N. Gelfand vom 05.11.1943, 28.08.1948 und 26.11.1952 (persönliches Archiv von V. V. Gelfand, Berlin).
    14   Zitiert nach: Smirnov A. Vorstoß um des Vorstoßes willen. Über die Aufzeichnungen von General Illarion Tolkonjuk // Rodina. 2008. Nr. 5. S. 31.
    15   Über das "jüdische Syndrom" in der sowjetischen Propaganda siehe: Kostyrchenko G. V. Die geheime Politik Stalins: Macht und Antisemitismus. M.: Internationale Beziehungen, 2001. S. 222–229; über den Antisemitismus in der UdSSR während des Krieges, einschließlich in der Armee, siehe: Budnitskii O. Juden im Krieg: Tagebücher von der Front // Sowjetjuden im Zweiten Weltkrieg: Kämpfen, Zeugen, Erinnern / Hrsg. von Harriet Murav und Gennady Estraikh. Boston: Academic Studies Press, 2014. S. 76–79; ders. Der Große Vaterländische Krieg und die sowjetische Gesellschaft: Defätismus, 1941–42 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2014. Bd. 15. Nr. 4. S. 782–783.
    16   Siehe seinen Brief an die Mutter vom 2. März 1942: "... wir wurden durch den Bombenangriff auf unseren Zug durcheinandergebracht..." (Archiv von V. V. Gelfand, Berlin).
    17   Siehe auch Eintragungen vom 16.06.1942, 22.06.1942, 04.03.1945 und anderen.
    18   Gelfand V. Jener Frühling // Diese Straßen dürfen wir nicht vergessen: Erinnerungen der Frontsoldaten des Großen Vaterländischen Krieges. Kiew: Politverlag der Ukraine, 1980. S. 365–366.
    19   Der Brief von V. V. Gelfand an den Autor vom 23. Juni 2014.
    20   Kopelev L. Für immer bewahren. Ann Arbor, 1975 (das Buch wurde mehrmals neu aufgelegt).
    21   Gelfand Wladimir. Deutschland-Tagebuch 1945–1946: Aufzeichnungen eines Rotarmisten Gebundene Ausgabe. [Berlin]: Aufbau-Verlag, 2005; Aufbau Taschenbuch, 2008.
    22   Gelfand Vladimir. Tysk dagbok 1945–46: en sovjetisk officers anteckningar. [Stockholm]: Erzatz, 2006. - Im Jahr 2012 wurde eine elektronische Version der schwedischen Ausgabe veröffentlicht.

     

     







  •     Dr. Elke Scherstjanoi "Ein Rotarmist in Deutschland"
  •     Stern "Von Siegern und Besiegten"
  •     Märkische Allgemeine  "Hinter den Kulissen"
  •     Das Erste "Kulturreport"
  •     Berliner Zeitung  "Besatzer, Schöngeist, Nervensäge, Liebhaber"
  •     SR 2 KulturRadio  "Deutschland-Tagebuch 1945-1946. Aufzeichnungen eines Rotarmisten"
  •     Die Zeit  "Wodka, Schlendrian, Gewalt"
  •     Jüdische Allgemeine  "Aufzeichnungen im Feindesland"
  •     Mitteldeutsche Zeitung  "Ein rotes Herz in Uniform"
  •     Unveröffentlichte Kritik  "Aufzeichnungen eines Rotarmisten vom Umgang mit den Deutschen"
  •     Bild  "Auf Berlin, das Besiegte, spucke ich!"
  •     Das Buch von Gregor Thum "Traumland Osten. Deutsche Bilder vom östlichen Europa im 20. Jahrhundert"
  •     Flensborg Avis  "Set med en russisk officers øjne"
  •     Ostsee Zeitung  "Das Tagebuch des Rotarmisten"
  •     Leipziger Volkszeitung  "Das Glück lächelt uns also zu!"
  •     Passauer Neue Presse "Erinnerungspolitischer Gezeitenwechsel"
  •     Lübecker Nachrichten  "Das Kriegsende aus Sicht eines Rotarmisten"
  •     Lausitzer Rundschau  "Ich werde es erzählen"
  •     Leipzigs-Neue  "Rotarmisten und Deutsche"
  •     SWR2 Radio ART: Hörspiel
  •     Kulturation  "Tagebuchaufzeichnungen eines jungen Sowjetleutnants"
  •     Der Tagesspiegel  "Hier gibt es Mädchen"
  •     NDR  "Bücher Journal"
  •     Kulturportal  "Chronik"
  •     Sächsische Zeitung  "Bitterer Beigeschmack"
  •     Wiesbadener Tagblatt "Reflexionen, Textcollagen und inhaltlicher Zündstoff"
  •     Deutschlandradio Kultur  "Krieg und Kriegsende aus russischer Sicht"
  •     Berliner Zeitung  "Die Deutschen tragen alle weisse Armbinden"
  •     MDR  "Deutschland-Tagebuch eines Rotarmisten"
  •     Jüdisches Berlin  "Das Unvergessliche ist geschehen" / "Личные воспоминания"
  •     Süddeutsche Zeitung  "So dachten die Sieger"
  •     Financial Times Deutschland  "Aufzeichnungen aus den Kellerlöchern"
  •     Badisches Tagblatt  "Ehrliches Interesse oder narzisstische Selbstschau?"
  •     Freie Presse  "Ein Rotarmist in Berlin"
  •     Nordkurier/Usedom Kurier  "Aufzeichnungen eines Rotarmisten ungefiltert"
  •     Nordkurier  "Tagebuch, Briefe und Erinnerungen"
  •     Ostthüringer Zeitung  "An den Rand geschrieben"
  •     Potsdamer Neueste Nachrichten  "Hier gibt es Mädchen"
  •     NDR Info. Forum Zeitgeschichte "Features und Hintergründe"
  •     Deutschlandradio Kultur. Politische Literatur. "Lasse mir eine Dauerwelle machen"
  •     Konkret "Watching the krauts. Emigranten und internationale Beobachter schildern ihre Eindrücke aus Nachkriegsdeutschland"
  •     Cicero "Voodoo Child. Die verhexten Kinder"
  •     Dagens Nyheter  "Det oaendliga kriget"
  •     Utopie-kreativ  "Des jungen Leutnants Deutschland - Tagebuch"
  •     Neues Deutschland  "Berlin, Stunde Null"
  •     Webwecker-bielefeld  "Aufzeichnungen eines Rotarmisten"
  •     Südkurier  "Späte Entschädigung"
  •     Online Rezension  "Das kriegsende aus der Sicht eines Soldaten der Roten Armee"
  •     Saarbrücker Zeitung  "Erstmals: Das Tagebuch eines Rotarmisten"
  •     Neue Osnabrücker Zeitung  "Weder Brutalbesatzer noch ein Held"
  •     Thüringische Landeszeitung  "Vom Alltag im Land der Besiegten"
  •     Das Argument  "Wladimir Gelfand: Deutschland-Tagebuch 1945-1946. Aufzeichnungen eines Rotarmisten"
  •     Deutschland Archiv: Zeitschrift für das vereinigte Deutschland "Betrachtungen eines Aussenseiters"
  •     Neue Gesellschaft/Frankfurter Hefte  "Von Siegern und Besiegten"
  •     Deutsch-Russisches Museum Berlin-Karlshorst "Deutschland-Tagebuch 1945-1946. Aufzeichnungen eines Rotarmisten"
  •     Online Rezensionen. Die Literaturdatenbank
  •     Literaturkritik  "Ein siegreicher Rotarmist"
  •     RBB Kulturradio  "Ein Rotarmist in Berlin"
  •     їнська правда  "Нульовий варiант" для ветеранiв вiйни / Комсомольская правда "Нулевой вариант" для ветеранов войны"
  •     Dagens Nyheter. "Sovjetsoldatens dagbok. Hoppfull läsning trots krigets grymheter"
  •     Ersatz  "Tysk dagbok 1945-46 av Vladimir Gelfand"
  •     Borås Tidning  "Vittnesmåil från krigets inferno"
  •     Sundsvall (ST)  "Solkig skildring av sovjetisk soldat frеn det besegrade Berlin"
  •     Helsingborgs Dagblad  "Krigsdagbok av privat natur"
  •     2006 Bradfor  "Conference on Contemporary German Literature"
  •     Spring-2005/2006/2016 Foreign Rights, German Diary 1945-1946
  •     Flamman / Ryska Posten "Dagbok kastar tvivel över våldtäktsmyten"
  •     INTERPRES "DAGBOG REJSER TVIVL OM DEN TYSK-REVANCHISTISKE “VOLDTÆGTSMYTE”
  •     Expressen  "Kamratliga kramar"
  •     Expressen Kultur  "Under våldets täckmantel"
  •     Lo Tidningen  "Krigets vardag i röda armén"
  •     Tuffnet Radio  "Är krigets våldtäkter en myt?"
  •     Norrköpings Tidningar  "En blick från andra sidan"
  •     Expressen Kultur  "Den enda vägens historia"
  •     Expressen Kultur  "Det totalitära arvet"
  •     Allehanda  "Rysk soldatdagbok om den grymma slutstriden"
  •     Ryska Posten  "Till försvar för fakta och anständighet"
  •     Hugin & Munin  "En rödarmist i Tyskland"
  •     Theater "Das deutsch-russische Soldatenwörtebuch" / Театр  "Русско-немецкий солдатский разговорник"
  •     SWR2 Radio "Journal am Mittag"
  •     Berliner Zeitung  "Dem Krieg den Krieg erklären"
  •     Die Tageszeitung  "Mach's noch einmal, Iwan!"
  •     The book of Paul Steege: "Black Market, Cold War: Everyday Life in Berlin, 1946-1949"
  •     Телеканал РТР "Культура"  "Русско-немецкий солдатский разговорник"
  •     Аргументы и факты  "Есть ли правда у войны?"
  •     RT "Russian-German soldier's phrase-book on stage in Moscow"
  •     Утро.ru  "Контурная карта великой войны"
  •     Коммерсантъ "Языковой окоп"
  •     Телеканал РТР "Культура":  "Широкий формат с Ириной Лесовой"
  •     Museum Berlin-Karlshorst  "Das Haus in Karlshorst. Geschichte am Ort der Kapitulation"
  •     Das Buch von Roland Thimme: "Rote Fahnen über Potsdam 1933 - 1989: Lebenswege und Tagebücher"
  •     Das Buch von Bernd Vogenbeck, Juliane Tomann, Magda Abraham-Diefenbach: "Terra Transoderana: Zwischen Neumark und Ziemia Lubuska"
  •     Das Buch von Sven Reichardt & Malte Zierenberg: "Damals nach dem Krieg Eine Geschichte Deutschlands - 1945 bis 1949"
  •     Lothar Gall & Barbara Blessing: "Historische Zeitschrift Register zu Band 276 (2003) bis 285 (2007)"
  •     Wyborcza.pl "Kłopotliwy pomnik w mieście z trudną historią"
  •     Kollektives Gedächtnis "Erinnerungen an meine Cousine Dora aus Königsberg"
  •     Das Buch von Ingeborg Jacobs: "Freiwild: Das Schicksal deutscher Frauen 1945"
  •     Wyborcza.pl "Strącona gwiazda wdzięczności"
  •     Закон i Бiзнес "Двічі по двісті - суд честі"
  •     Радио Свобода "Красная армия. Встреча с Европой"
  •     DEP "Stupri sovietici in Germania (1944-45)"
  •     Дніпропетровський національний історичний музей ім. Яворницького "Музей і відвідувач: методичні розробки, сценарії, концепції. Листи з 43-го"
  •     Explorations in Russian and Eurasian History "The Intelligentsia Meets the Enemy: Educated Soviet Officers in Defeated Germany, 1945"
  •     DAMALS "Deutschland-Tagebuch 1945-1946. Gedankenwelt des Siegers"
  •     Das Buch von Pauline de Bok: "Blankow oder Das Verlangen nach Heimat"
  •     Das Buch von Ingo von Münch: "Frau, komm!": die Massenvergewaltigungen deutscher Frauen und Mädchen 1944/45"
  •     Das Buch von Roland Thimme: "Schwarzmondnacht: Authentische Tagebücher berichten (1933-1953). Nazidiktatur - Sowjetische Besatzerwillkür"
  •     История государства "Миф о миллионах изнасилованных немок"
  •     Das Buch Alexander Häusser, Gordian Maugg: "Hungerwinter: Deutschlands humanitäre Katastrophe 1946/47"
  •     Heinz Schilling: "Jahresberichte für deutsche Geschichte: Neue Folge. 60. Jahrgang 2008"
  •     Jan M. Piskorski "WYGNAŃCY: Migracje przymusowe i uchodźcy w dwudziestowiecznej Europie"
  •     Wayne State "The Cultural Memory Of German Victimhood In Post-1990 Popular German Literature And Television"
  •     Deutschlandradio "Heimat ist dort, wo kein Hass ist"
  •     Journal of Cold War Studies "Wladimir Gelfand, Deutschland-Tagebuch 1945–1946: Aufzeichnungen eines Rotarmisten"
  •     ЛЕХАИМ "Евреи на войне. Солдатские дневники"
  •     Частный Корреспондент "Победа благодаря и вопреки"
  •     Перспективы "Сексуальное насилие в годы Второй мировой войны: память, дискурс, орудие политики"
  •     Радиостанция Эхо Москвы & RTVi "Не так" с Олегом Будницким: Великая Отечественная - солдатские дневники"
  •     Books Llc "Person im Zweiten Weltkrieg /Sowjetunion/ Georgi Konstantinowitsch Schukow, Wladimir Gelfand, Pawel Alexejewitsch Rotmistrow"
  •     Das Buch von Jan Musekamp: "Zwischen Stettin und Szczecin - Metamorphosen einer Stadt von 1945 bis 2005"
  •     Encyclopedia of safety "Ladies liberated Europe in the eyes of Russian soldiers and officers (1944-1945 gg.)"
  •     Азовские греки "Павел Тасиц"
  •     Newsland "СМЯТЕНИЕ ГРОЗНОЙ ОСЕНИ 1941 ГОДА"
  •     Wallstein "Demokratie im Schatten der Gewalt: Geschichten des Privaten im deutschen Nachkrieg"
  •     Вестник РГГУ "Болезненная тема второй мировой войны: сексуальное насилие по обе стороны фронта"
  •     Das Buch von Jürgen W. Schmidt: "Als die Heimat zur Fremde wurde"
  •     ЛЕХАИМ "Евреи на войне: от советского к еврейскому?"
  •     Gedenkstätte/ Museum Seelower Höhen "Die Schlacht"
  •     The book of Frederick Taylor "Exorcising Hitler: The Occupation and Denazification of Germany"
  •     Огонёк "10 дневников одной войны"
  •     The book of Michael Jones "Total War: From Stalingrad to Berlin"
  •     Das Buch von Frederick Taylor "Zwischen Krieg und Frieden: Die Besetzung und Entnazifizierung Deutschlands 1944-1946"
  •     WordPress.com "Wie sind wir Westler alt und überklug - und sind jetzt doch Schmutz unter ihren Stiefeln"
  •     Олег Будницкий: "Архив еврейской истории" Том 6. "Дневники"
  •     Åke Sandin "Är krigets våldtäkter en myt?"
  •     Michael Jones: "El trasfondo humano de la guerra: con el ejército soviético de Stalingrado a Berlín"
  •     Das Buch von Jörg Baberowski: "Verbrannte Erde: Stalins Herrschaft der Gewalt"
  •     Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft "Gewalt im Militar. Die Rote Armee im Zweiten Weltkrieg"
  •     Ersatz-[E-bok] "Tysk dagbok 1945-46"
  •     The book of Michael David-Fox, Peter Holquist, Alexander M. Martin: "Fascination and Enmity: Russia and Germany as Entangled Histories, 1914-1945"
  •     Елена Сенявская "Женщины освобождённой Европы глазами советских солдат и офицеров (1944-1945 гг.)"
  •     The book of Raphaelle Branche, Fabrice Virgili: "Rape in Wartime (Genders and Sexualities in History)"
  •     (סקירה   צבאית נשים של אירופה המשוחררת דרך עיניהם של חיילים וקצינים סובייטים (1944-1945
  •     БезФорматаРу "Хоть бы скорей газетку прочесть"
  •     ВЕСТНИК "Проблемы реадаптации студентов-фронтовиков к учебному процессу после Великой Отечественной войны"
  •     Zeitschrift für Geschichtswissenschaft 60 (2012), 12
  •     Все лечится "10 миллионов изнасилованных немок"
  •     Симха "Еврейский Марк Твен. Так называли Шолома Рабиновича, известного как Шолом-Алейхем"
  •     Nicolas Bernard "La Guerre germano-soviétique: 1941-1945" (Histoires d'aujourd'hui) E-Book
  •     Annales: Nathalie Moine "La perte, le don, le butin. Civilisation stalinienne, aide étrangère et biens trophées dans l’Union soviétique des années 1940"
  •     Das Buch von Beata Halicka "Polens Wilder Westen. Erzwungene Migration und die kulturelle Aneignung des Oderraums 1945 - 1948"
  •     Das Buch von Jan M. Piskorski "Die Verjagten: Flucht und Vertreibung im Europa des 20. Jahrhundert"
  •     "آسو  "دشمن هرگز در نمی‌زن
  •     Уроки истории. ХХ век. Гефтер. "Антисемитизм в СССР во время Второй мировой войны в контексте холокоста"
  •     Ella Janatovsky "The Crystallization of National Identity in Times of War: The Experience of a Soviet Jewish Soldier"
  •     Word War II Multimedia Database "Borgward Panzerjager At The Reichstag"
  •     Militaergeschichtliche Zeitschrift "Buchbesprechungen"
  •     Всеукраинский еженедельник Украина-Центр "Рукописи не горят"
  •     Bücher / CD-s / E-Book von Niclas Sennerteg "Nionde arméns undergång: Kampen om Berlin 1945"
  •     Das Buch von Michaela Kipp: "Großreinemachen im Osten: Feindbilder in deutschen Feldpostbriefen im Zweiten Weltkrieg"
  •     Петербургская газета "Женщины на службе в Третьем Рейхе"
  •     Володимир Поліщук "Зроблено в Єлисаветграді"
  •     Deutsch-Russisches Museum Berlin-Karlshorst. Katalog zur Dauerausstellung / Каталог постоянной экспозиции
  •     Clarissa Schnabel "The life and times of Marta Dietschy-Hillers"
  •     Alliance for Human Research Protection "Breaking the Silence about sexual violence against women during the Holocaust"
  •     Еврейский музей и центр толерантности. Группа по работе с архивными документами"
  •     Эхо Москвы "ЦЕНА ПОБЕДЫ: Военный дневник лейтенанта Владимира Гельфанда"
  •     Bok / eBok: Anders Bergman & Emelie Perland "365 dagar: Utdrag ur kända och okända dagböcker"
  •     РИА Новости "Освободители Германии"
  •     Das Buch von Miriam Gebhardt "Als die Soldaten kamen: Die Vergewaltigung deutscher Frauen am Ende des Zweiten Weltkriegs"
  •     Petra Tabarelli "Vladimir Gelfand"
  •     Das Buch von Martin Stein "Die sowjetische Kriegspropaganda 1941 - 1945 in Ego-Dokumenten"
  •     Książka Beata Halicka "Polski Dziki Zachód. Przymusowe migracje i kulturowe oswajanie Nadodrza 1945-1948"
  •     The German Quarterly "Philomela’s Legacy: Rape, the Second World War, and the Ethics of Reading"
  •     MAZ LOKAL "Archäologische Spuren der Roten Armee in Brandenburg"
  •     Tenona "Как фашисты издевались над детьми в концлагере Саласпилс. Чудовищные исторические факты о концлагерях"
  •     Deutsches Historisches Museum "1945 – Niederlage. Befreiung. Neuanfang. Zwölf Länder Europas nach dem Zweiten Weltkrieg"
  •     День за днем "Дневник лейтенанта Гельфанда"
  •     BBC News "The rape of Berlin" / BBC Mundo / BBC O`zbek  / BBC Brasil / BBC فارْسِى "تجاوز در برلین"
  •     Echo24.cz "Z deníku rudoarmějce: Probodneme je skrz genitálie"
  •     The Telegraph "The truth behind The Rape of Berlin"
  •     BBC World Service "The Rape of Berlin"
  •     ParlamentniListy.cz "Mrzačení, znásilňování, to všechno jsme dělali. Český server připomíná drsné paměti sovětského vojáka"
  •     WordPress.com "Termina a Batalha de Berlim"
  •     Dnevnik.hr "Podignula je suknju i kazala mi: 'Spavaj sa mnom. Čini što želiš! Ali samo ti"                  
  •     ilPOST "Gli stupri in Germania, 70 anni fa"
  •     上 海东方报业有限公司 70年前苏军强奸了十万柏林妇女?很多人仍在寻找真相
  •     연 합뉴스 "BBC: 러시아군, 2차대전때 독일에서 대규모 강간"
  •     세계 일보 "러시아군, 2차대전때 독일에서 대규모 강간"
  •     Telegraf "SPOMENIK RUSKOM SILOVATELJU: Nemci bi da preimenuju istorijsko zdanje u Berlinu?"
  •     Múlt-kor "A berlini asszonyok küzdelme a szovjet erőszaktevők ellen"
  •     Noticiasbit.com "El drama oculto de las violaciones masivas durante la caída de Berlín"
  •     Museumsportal Berlin "Landsberger Allee 563, 21. April 1945"
  •     Caldeirão Político "70 anos após fim da guerra, estupro coletivo de alemãs ainda é episódio pouco conhecido"
  •     Nuestras Charlas Nocturnas "70 aniversario del fin de la II Guerra Mundial: del horror nazi al terror rojo en Alemania"
  •     W Radio "El drama oculto de las violaciones masivas durante la caída de Berlín"
  •     La Tercera "BBC: El drama oculto de las violaciones masivas durante la caída de Berlín"
  •     Noticias de Paraguay "El drama de las alemanas violadas por tropas soviéticas hacia el final de la Segunda Guerra Mundial"
  •     Cnn Hit New "The drama hidden mass rape during the fall of Berlin"
  •     Dân Luận "Trần Lê - Hồng quân, nỗi kinh hoàng của phụ nữ Berlin 1945"
  •     Český rozhlas "Temná stránka sovětského vítězství: znásilňování Němek"
  •     Historia "Cerita Kelam Perempuan Jerman Setelah Nazi Kalah Perang"
  •     G'Le Monde "Nỗi kinh hoàng của phụ nữ Berlin năm 1945 mang tên Hồng Quân"
  •     BBC News 코리아 "베를린에서 벌어진 대규모 강간"
  •     Эхо Москвы "Дилетанты. Красная армия в Европе"
  •     Der Freitag "Eine Schnappschussidee"
  •     باز آفريني واقعيت ها  "تجاوز در برلین"
  •     Quadriculado "O Fim da Guerra e o início do Pesadelo. Duas narrativas sobre o inferno"
  •     Majano Gossip "PER NON DIMENTICARE... LE PORCHERIE COMUNISTE!!!"
  •     非 中国日报网 "柏林的强奸"
  •     Constantin Film "Anonyma - Eine Frau in Berlin. Materialien zum Film"
  •     Русская Германия "Я прижал бедную маму к своему сердцу и долго утешал"
  •     De Gruyter Oldenbourg "Erinnerung an Diktatur und Krieg. Brennpunkte des kulturellen Gedächtnisses zwischen Russland und Deutschland seit 1945"
  •     Memuarist.com "Гельфанд Владимир Натанович"
  •     Πανεπιστημίου Ιωαννίνων "Οι νόμοι του Πλάτωνα για την υβριστική κακολογία και την κατάχρηση του δημοσίου"
  •     Das Buch von Nicholas Stargardt "Der deutsche Krieg: 1939 - 1945"Николас Старгардт "Мобилизованная нация. Германия 1939–1945"
  •     FAKEOFF "Оглянуться в прошлое"
  •     The book of Nicholas Stargardt "The German War: A Nation Under Arms, 1939–45"
  •     The book of Nicholas Stargardt "The German War: A Nation Under Arms, 1939–45"
  •     Das Buch "Владимир Гельфанд. Дневник 1941 - 1946"
  •     BBC Русская служба "Изнасилование Берлина: неизвестная история войны" / BBC Україна "Зґвалтування Берліна: невідома історія війни"
  •     Virtual Azərbaycan "Berlinin zorlanması"
  •     Гефтер. "Олег Будницкий: «Дневник, приятель дорогой!» Военный дневник Владимира Гельфанда"
  •     Гефтер "Владимир Гельфанд. Дневник 1942 года"
  •     BBC Tiếng Việt "Lính Liên Xô 'hãm hiếp phụ nữ Đức'"
  •     Nicolas Bernard "La Guerre germano-soviétique, 1941-1943" Tome 1
  •     Nicolas Bernard "La Guerre germano-soviétique, 1943-1945" Tome 2
  •     Эхо Москвы "ЦЕНА ПОБЕДЫ: Дневники лейтенанта Гельфанда"
  •     Renato Furtado "Soviéticos estupraram 2 milhões de mulheres alemãs, durante a Guerra Mundial"
  •     Вера Дубина "«Обыкновенная история» Второй мировой войны: дискурсы сексуального насилия над женщинами оккупированных территорий"
  •     Еврейский музей и центр толерантности "Презентация книги Владимира Гельфанда «Дневник 1941-1946»"
  •     Еврейский музей и центр толерантности "Евреи в Великой Отечественной войне"
  •     Сидякин & Би-Би-Си. Драма в трех действиях. "Атака"
  •     Сидякин & Би-Би-Си. Драма в трех действиях. "Бой"
  •     Сидякин & Би-Би-Си. Драма в трех действиях. "Победа"
  •     Сидякин & Би-Би-Си. Драма в трех действиях. Эпилог
  •     Труд "Покорность и отвага: кто кого?"
  •     Издательский Дом «Новый Взгляд» "Выставка подвига"
  •     Katalog NT "Выставка "Евреи в Великой Отечественной войне " - собрание уникальных документов"
  •     Вести "Выставка "Евреи в Великой Отечественной войне" - собрание уникальных документов"
  •     Радио Свобода "Бесценный графоман"
  •     Вечерняя Москва "Еще раз о войне"
  •     РИА Новости "Выставка про евреев во время ВОВ открывается в Еврейском музее"
  •     Телеканал «Культура» Выставка "Евреи в Великой Отечественной войне" проходит в Москве
  •     Россия HD "Вести в 20.00"
  •     GORSKIE "В Москве открылась выставка "Евреи в Великой Отечественной войне"
  •     Aгентство еврейских новостей "Евреи – герои войны"
  •     STMEGI TV "Открытие выставки "Евреи в Великой Отечественной войне"
  •     Национальный исследовательский университет Высшая школа экономики "Открытие выставки "Евреи в Великой Отечественной войне"
  •     Независимая газета "Война Абрама"
  •     Revista de Historia "El lado oscuro de la victoria aliada en la Segunda Guerra Mundial"
  •     עיתון סינאתלה  גביש הסמל ולדימיר גלפנד מספר על חיי היומיום במלחמה , על אורח חיים בחזית ובעורף
  •     Лехаим "Война Абрама"
  •     Elhallgatva "A front emlékezete. A Vörös Hadsereg kötelékében tömegesen és fiatalkorúakon elkövetett nemi erőszak kérdése a Dél-Vértesben"
  •     Libertad USA "El drama de las alemanas: violadas por tropas soviéticas en 1945 y violadas por inmigrantes musulmanes en 2016"
  •     НГ Ex Libris "Пять книг недели"
  •     Брестский Курьер "Фамильное древо Бреста. На перекрестках тех дорог"
  •     Полит.Ру "ProScience: Олег Будницкий о народной истории войны"
  •     Олена Проскура "Запiзнiла сповiдь"
  •     Полит.Ру "ProScience: Возможна ли научная история Великой Отечественной войны?"
  •     Das Buch "Владимир Гельфанд. Дневник 1941 - 1946"
  •     Ahlul Bait Nabi Saw "Kisah Kelam Perempuan Jerman Setelah Nazi Kalah Perang"
  •     北 京北晚新视觉传媒有限公司 "70年前苏军强奸了十万柏林妇女?"
  •     Преподавание истории в школе "«О том, что происходило…» Дневник Владимира Гельфанда"
  •     Вестник НГПУ "О «НЕУБЕДИТЕЛЬНЕЙШЕЙ» ИЗ ПОМЕТ: (Высокая лексика в толковых словарях русского языка XX-XXI вв.)"
  •     Fotografias da História "Memórias esquecidas: o estupro coletivo das mulheres alemãs"
  •     Archäologisches Landesmuseum Brandenburg "Zwischen Krieg und Frieden" / "Между войной и миром"
  •     Российская газета "Там, где кончается война"
  •     Народный Корреспондент "Женщины освобождённой Европы глазами советских солдат: правда про "2 миллиона изнасилованых немок"
  •     Fiona "Военные изнасилования — преступления против жизни и личности"
  •     军 情观察室 "苏军攻克柏林后暴行妇女遭殃,战争中的强奸现象为什么频发?"
  •     Независимая газета "Дневник минометчика"
  •     Независимая газета "ИСПОДЛОБЬЯ: Кризис концепции"
  •     East European Jewish Affairs "Jewish response to the non-Jewish question: “Where were the Jews during the fighting?” 1941–5"
  •     Niels Bo Poulsen "Skæbnekamp: Den tysk-sovjetiske krig 1941-1945"
  •     Olhar Atual "A Esquerda a história e o estupro"
  •     The book of Stefan-Ludwig Hoffmann, Sandrine Kott, Peter Romijn, Olivier Wieviorka "Seeking Peace in the Wake of War: Europe, 1943-1947"
  •     Walter de Gruyter "Germans into Allies: Writing a Diary in 1945"
  •     Blog in Berlin "22. Juni – da war doch was?"
  •     Steemit "Berlin Rape: The Hidden History of War"
  •     Estudo Prático "Crimes de estupro na Segunda Guerra Mundial e dentro do exército americano"
  •     Громадське радіо "Насильство над жінками під час бойових дій — табу для України"
  •     InfoRadio RBB "Geschichte in den Wäldern Brandenburgs"
  •     "شگفتی های تاریخ است "پشت پرده تجاوز به زنان برلینی در پایان جنگ جهانی دوم
  •     Hans-Jürgen Beier gewidmet "Lehren – Sammeln – Publizieren"
  •     The book of Miriam Gebhardt "Crimes Unspoken: The Rape of German Women at the End of the Second World War"
  •     Русский вестник "Искажение истории: «Изнасилованная Германия»"
  •     凯 迪 "推荐《柏林女人》与《五月四日》影片"
  •     Vix "Estupro de guerra: o que acontece com mulheres em zonas de conflito, como Aleppo?"
  •     Universidad del Bío-Bío "CRÍMENES DE GUERRA RUSOS EN LA SEGUNDA GUERRA MUNDIAL (1940-1945)"
  •     "المنصة  "العنف ضد المرأة.. المسكوت عنه في الحرب العالمية الثانية
  •     Книга. Олег Шеин "От Астраханского кремля до Рейхсканцелярии. Боевой путь 248-й стрелковой дивизии"
  •     Sodaz Ot "Освободительная миссия Красной Армии и кривое зеркало вражеской пропаганды"
  •     Sodaz Ot "Советский воин — освободитель Европы: психология и поведение на завершающем этапе войны"
  •     企 业头条 "柏林战役后的女人"
  •     Sántha István "A front emlékezete"
  •     腾 讯公司& nbsp; "二战时期欧洲, 战胜国对战败国的十万妇女是怎么处理的!"
  •     El Nuevo Accion "QUE LE PREGUNTEN A LAS ALEMANAS VIOLADAS POR RUSOS, NORTEAMERICANOS, INGLESES Y FRANCESES"
  •     Periodismo Libre "QUE LE PREGUNTEN A LAS ALEMANAS VIOLADAS POR RUSOS, NORTEAMERICANOS, INGLESES Y FRANCESES"
  •     DE Y.OBIDIN "Какими видели европейских женщин советские солдаты и офицеры (1944-1945 годы)?"
  •     Magyar Tudományos Akadémia "Váltóállítás: Diktatúrák a vidéki Magyarországon 1945-ben"
  •     歷 史錄 "近1萬女性被強姦致死,女孩撩開裙子說:不下20個男人戳我這兒"
  •     Cyberpedia "Проблема возмездия и «границы ненависти» у советского солдата-освободителя"
  •     NewConcepts Society "Можно ли ставить знак равенства между зверствами гитлеровцев и зверствами советских солдат?"
  •     搜 狐 "二战时期欧洲,战胜国对战败国的妇女是怎么处理的"
  •     Ranker "14 Shocking Atrocities Committed By 20th Century Communist Dictatorships"
  •     Эхо Москвы "Дилетанты. Начало войны. Личные источники"
  •     Журнал "Огонёк" "Эго прошедшей войны"
  •     이 창남 외 공저 "폭력과 소통 :트랜스내셔널한 정의를 위하여"
  •     Уроки истории. XX век "Книжный дайджест «Уроков истории»: советский антисемитизм"
  •     Свободная Пресса "Кто кого насиловал в Германии"
  •     EPrints "Взаємовідносини червоноармійців з цивільним населенням під час перебування радянських військ на території Польщі (кінець 1944 - початок 1945 рр.)"
  •     Pikabu "Обратная сторона медали"
  •     Озёрск.Ru "Война и немцы"
  •     Імекс-ЛТД "Історичний календар Кіровоградщини на 2018 рік. Люди. Події. Факти"
  •     יד ושם - רשות הזיכרון לשואה ולגבורה "Vladimir Gelfand"
  •     Atchuup! "Soviet soldiers openly sexually harass German woman in Leipzig after WWII victory, 1945"
  •     Книга Мириам Гебхардт "Когда пришли солдаты. Изнасилование немецких женщин в конце Второй мировой войны"
  •     Coffe Time "Женщины освобождённой"
  •     Дилетант "Цена победы. Военный дневник лейтенанта Владимира Гельфанда"
  •     Feldgrau.Info - Bоенная история "Подборка"
  •     Вечерний Брест "В поисках утраченного времени. Солдат Победы Аркадий Бляхер. Часть 9. Нелюбовь"
  •     Геннадий Красухин "Круглый год с литературой. Квартал четвёртый"
  •     Аргументы недели "Всю правду знает только народ. Почему фронтовые дневники совсем не похожи на кино о войне"
  •     Fanfics.me "Вспомним подвиги ветеранов!"
  •     VietInfo "Hồng quân, Nỗi kinh hoàng của phụ nữ Berlin năm 1945"
  •     Книга: Виталий Дымарский, Владимир Рыжков "Лица войны"
  •     Dozor "Про День Перемоги в Кіровограді, фейкових ветеранів і "липове" примирення"
  •     East European Jewish Affairs "Review of Dnevnik 1941-1946, by Vladimir Gel’fand"
  •     The book of Harriet Murav, Gennady Estraikh "Soviet Jews in World War II: Fighting, Witnessing, Remembering"
  •     TARINGA! "Las violaciones masivas durante la caída de Berlín"
  •     ВолиньPost "Еротика та війна: спогади про Любомль 1944 року"
  •     Anews "Молодые воспринимают войну в конфетном обличии"
  •     RTVi "«Война эта будет дикая». Что писали 22 июня 1941 года в дневниках"
  •     Tribun Manado "Nasib Kelam Perempuan Jerman Usai Nazi Kalah, Gadis Muda, Wanita Tua dan Hamil Diperkosa Bergantian"
  •     The book of Elisabeth Krimmer "German Women's Life Writing and the Holocaust: Complicity and Gender in the Second World War"
  •     ViewsBros  "WARTIME VIOLENCE AGAINST WOMEN"
  •     Xosé Manuel Núñez Seixas "El frente del Este : historia y memoria de la guerra germano-soviética, 1941-1945"
  •     اخبار المقطم و الخليفه " إغتصاب برلين الكبير"
  •     Русская семерка "В чьем плену хуже всего содержались женщины-военные на Второй мировой"
  •     Mail Online "Mass grave containing 1,800 German soldiers who perished at the Battle of Stalingrad is uncovered in Russia - 75 years after WWII's largest confrontation claimed 2 mln lives"
  •     PT. Kompas Cyber Media "Kuburan Massal 1.800 Tentara Jerman Ditemukan di Kota Volgograd"
  •     Công ty Cổ phần Quảng cáo Trực tuyến 24H "Nga: Sửa ống nước, phát hiện 1.800 hài cốt của trận đánh đẫm máu nhất lịch sử"
  •     LGMI News "Pasang Pipa Air, Tukang Temukan Kuburan Masal 1.837 Tentara Jerman"
  •     Quora "¿Cuál es un hecho sobre la Segunda Guerra Mundial que la mayoría de las personas no saben y probablemente no quieren saber?"
  •     "مجله مهاجرت  "آنچه روس‌ها در برلین انجام دادند!
  •     Музейний простiр  "Музей на Дніпрі отримав новорічні подарунки під ялинку"
  •     Bella Gelfand. Wie in Berlin Frau eines Rotarmisten Wladimir Gelfand getötet wurde  .. ..
  •     The book of Paul Roland "Life After the Third Reich: The Struggle to Rise from the Nazi Ruins"
  •     O Sentinela "Dois Milhões de Alemãs: O Maior Estupro em Massa da História foi um Crime Aliado-Soviético
  •     Stratejik Güvenlik "SAVAŞ DOSYASI : TARİHTEN BİR KARE – 2. DÜNYA SAVAŞI BİTİMİNDE ALMANYA’DA KADINLARA TOPLU TECAVÜZLER"
  •     Агентство новостей «Хакасия-Информ» "Кто остановит шоу Коновалова?"
  •     Isralike.org "Цена победы. Военный дневник лейтенанта Владимира Гельфанда"
  •     Robert Dale “For what and for whom were we fighting?”: Red Army Soldiers, Combat Motivation and Survival Strategies on the Eastern Front in the Second World War
  •     "طرفداری "پایان رویای نازیسم / سقوط امپراطوری آدولف هیتلر
  •     Das Buch von Kerstin Bischl "Frontbeziehungen: Geschlechterverhältnisse und Gewaltdynamiken in der Roten Armee 1941-1945"
  •     Русская семерка "Красноармейцы или солдаты союзников: кто вызывал у немок больший страх"
  •     Kibalchish "Фрагменты дневников поэта-фронтовика В. Н. Гельфанда"
  •     History Magazine "Sõjapäevik leitnant Vladimir Gelfand"
  •     Magazine online "Vojnový denník poručíka Vladimíra Gelfanda"
  •     theБабель "Український лейтенант Володимир Гельфанд пройшов Другу світову війну від Сталінграда до Берліна"
  •     Znaj.UA "Жорстокі знущання та масові вбивства: злочини Другої світової показали в моторошних кадрах"
  •     Gazeta.ua "Масові вбивства і зґвалтування: жорстокі злочини Другої світової війни у фотографіях"
  •     PikTag "Знали вы о том, что советские солдаты ИЗНАСИЛОВАЛИ бессчетное число женщин по пути к Берлину?"
  •     Kerstin Bischl  "Sammelrezension: Alltagserfahrungen von Rotarmisten und ihr Verhältnis zum Staat"
  •     Конт "Несколько слов о фронтовом дневнике"
  •     Sherstinka "Német megszállók és nők. Trófeák Németországból - mi volt és hogyan"
  •     Олег Сдвижков "Красная Армия в Европе. По страницам дневника Захара Аграненко"
  •     X-True.Info "«Русские варвары» и «цивилизованные англосаксы»: кто был более гуманным с немками в 1945 году"
  •     Veröffentlichungen zur brandenburgischen Landesarchäologie "Zwischen Krieg und und Frieden: Waldlager der Roten Armee 1945"
  •     Sherstinka "Szovjet lányok megerőszakolása a németek által a megszállás alatt. Német fogságba esett nők"
  •     Dünya Haqqinda "Berlin zorlanmasi: İkinci Dünya Müharibəsi"
  •     Dioxland "NEMŠKIM VOJAKOM JE BILO ŽAL RUSKIH ŽENSK. VSE KNJIGE SO O: "VOJAŠKIH SPOMINIH NEMŠKEGA..."
  •     Actionvideo "Gewalt gegen deutsche Frauen durch Soldaten der Roten Armee. Entsetzliche Folter und Hinrichtungen durch japanische Faschisten während des Zweiten Weltkriegs!"
  •     Maktime "Was machten die Nazis mit den gefangenen sowjetischen Mädchen? Wer hat deutsche Frauen vergewaltigt und wie sie im besetzten Deutschland gelebt haben"
  •     Музей «Пам’ять єврейського народу та Голокост в Україні» отримав у дар унікальні експонати
  •     Sherstinka "Что творили с пленными женщинами фашисты. Жестокие пытки женщин фашистами"
  •     Bidinvest "Brutalitäten der Sowjetarmee - Über die Gräueltaten der sowjetischen "Befreier" in Europa. Was haben deutsche Soldaten mit russischen Frauen gemacht?"
  •     Русский сборник XXVII "Советские потребительские практики в «маленьком СССР», 1945-1949"
  •     Academic Studies Press. Oleg Budnitskii: "Jews at War: Diaries from the Front"
  •     Gazeta Chojeńska "Wojna to straszna trauma, a nie fajna przygoda"
  •     Historiadel.net "Crímenes de violación de la Segunda Guerra Mundial y el Ejército de EE. UU."
  •     화 요지식살롱 "2차세계대전 말, 소련에게 베를린을 점령당한 '독일 여자들'이 당한 치욕의 역사"
  •     The Global Domain News "As the soldiers did to captured German women"
  •     Quora "Você sabe de algum fato da Segunda Guerra Mundial que a maioria das pessoas não conhece e que, provavelmente, não querem saber?"
  •     MOZ.de "Als der Krieg an die Oder kam – Flucht aus der Festung Frankfurt"
  •     Музей "Пам'ять єврейського народу та Голокост в Україні". "1 березня 1923 р. – народився Володимир Гельфанд"
  •     Wyborcza.pl "Ryk gwałconych kobiet idzie przez pokolenia. Mało kto się nim przejmuje"
  •     Cноб "Женщина — военный трофей. Польский историк о изнасилованиях в Европе во время Второй мировой"
  •     Refugo "O estupro da Alemanha"
  •     Historia National Geographic "la batalla de berlín durante la segunda guerra mundial"
  •     Politeka "Росіянам напередодні 9 травня нагадали про злочини в Німеччині: «Заплямували себе...»"
  •     Акценты "Советский офицер раскрыл тайны Второй мировой: рассказал без прикрас"
  •     БелПресса "Цена Победы. Какой была военная экономика"
  •     Lucidez "75 años de la rendición nazi: Los matices del “heroísmo” soviético"
  •     UM CANCERIANO SEM LAR "8 de Maio de 1945"
  •     Lasteles.com "La Caída de la Alemania Nazi: aniversario de la rendición de Berlin"
  •     Cloud Mind "Violence Against Women: The Rape Of Berlin WW2"
  •     Музей "Пам'ять єврейського народу та Голокост в Україні" "8 ТРАВНЯ – ДЕНЬ ПАМ’ЯТІ І ПРИМИРЕННЯ"
  •     Lunaturaoficial "LIBROS QUE NO HICIERON HISTORIA: EL DIARIO DE LOS HORRORES"
  •     CUERVOPRESS "El drama oculto de las violaciones masivas durante la caída de Berlín"
  •     EU Today "The Rape of Berlin: Red Army atrocities in 1945"
  •     Издательство Яндекс + История будущего "Настоящий 1945"
  •     Вне строк "Похищение Берлина: зверства Красной армии в 1945 году"
  •     Frankfurter Allgemeine Zeitung "Erlebt Russland eine neue Archivrevolution?"
  •     The book of Beata Halicka "The Polish Wild West: Forced Migration and Cultural Appropriation in the Polish-german Borderlands, 1945-1948"
  •     Twentieth-Century Literature “A World of Tomorrow”: Trauma, Urbicide, and Documentation in A Woman in Berlin: Eight Weeks in the Conquered City
  •     Märkische Onlinezeitung "Sowjetische Spuren in Brandenburgs Wäldern"
  •     Revue Belge de Philologie et d’Histoire "Soviet Diaries of the Great Patriotic War"
  •     Der Spiegel "Rotarmisten und deutsche Frauen: "Ich gehe nur mit anständigen Russen"
  •     ReadSector "Mass grave of WWII Nazi paratroopers found in Poland contains 18 skeletons and tools with swastikas"
  •     ИноСМИ "Der Spiegel (Германия): «Я гуляю только с порядочными русскими"
  •     Actionvideo "Jak naziści szydzili z rosyjskich kobiet. Gwałt w Berlinie: nieznana historia wojny"
  •     Graf Orlov 33 "ДНЕВНИК В. ГЕЛЬФАНДА советского офицера РККА"
  •     Deutsche Welle  "Послевоенная Германия в дневниках и фотографиях"
  •     Deutsche Welle  "За что немки любили в 1945 году лейтенанта Красной армии?"
  •     Elke Scherstjanoi "Sieger leben in Deutschland: Fragmente einer ungeübten Rückschau. Zum Alltag sowjetischer Besatzer in Ostdeutschland 1945-1949"
  •     SHR32 "Rus əsgərləri alman qadınlarına necə istehza etdilər. Alman qadınlarını kim zorlayıb və onlar işğal olunmuş Almaniyada necə yaşayıblar"
  •     Детектор медіа "«Гра тіней»: є сенс продовжувати далі"
  •     Historia provinciae "Повседневная жизнь победителей в советской зоне оккупации Германии в воспоминаниях участников событий"
  •     Portal de Prefeitura "Artigo: “FRAU, KOMM!” O maior estupro coletivo da história
  •     Pikabu "Извращение или традиция, потерявшая смысл?"
  •     Русская Семерка "Владимир Гельфанд: от каких слов отказался «отец» мифа об изнасиловании немок советскими солдатами"
  •     Институт российской истории РАН "Вторая мировая и Великая Отечественная: к 75-летию окончания"
  •     Kozak UA "Як "діди" німкень паплюжили в 1945 році"
  •     Dandm "Cómo los nazis se burlaron de las mujeres rusas. Mujeres rusas violadas y asesinadas por los alemanes"
  •     Permnew.Ru "«Диван» Федора Вострикова. Литобъединение"
  •     Neurologystatus "Violence women in the Second World War. Shoot vagas: why soldiers rape women"
  •     Brunilda Ternova "Mass rapes by Soviet troops in Germany at the end of World War II"
  •     The book Stewart Binns "Barbarossa: And the Bloodiest War in History"
  •     Книга. Новое литературное обозрение: Будницкий Олег "Люди на войне"
  •     Леонід Мацієвський "9 травня – День перемоги над здоровим глуздом. Про згвалтовану Європу та Берлін"
  •     Полит.Ру "Люди на войне"
  •     #CОЦИАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ #ПАМЯТЬ "Владимир Гельфанд: месяц в послевоенном Берлине"
  •     Новое литературное обозрение "Ирина Прохорова, Олег Будницкий, Иван Толстой: Люди на войне"
  •     Georgetown University "Explorations in Russian and Eurasian History": "Emotions and Psychological Survival in the Red Army, 1941–42"
  •     Forum24 "Co se dělo se zajatými rudoarmějkami? Jaký byl osud zajatých žen z Wehrmachtu?"
  •     Радио Свобода "Война и народная память"
  •     Лехаим "Двадцать второго июня..."
  •     Русская семёрка "Как изменилось отношение немок к красноармейцам в 1945 году"
  •     Исторический курьер "Героизм, герои и награды: «героическая сторона» Великой Отечественной войны в воспоминаниях современников"
  •     Коммерсантъ "Фронт и афронты"
  •     Русская семёрка "Владимир Гельфанд: что не так в дневниках автора мифа об «изнасилованной» Германии"
  •     Medium "The Brutal Rapes of Every German Female from Eight to Eighty"
  •     One News Box "How German women suffered largest mass rape in history by foreign solders"
  •     "نیمرخ "نقش زنان در جنگها - قسمت اول: زنان به مثابه قربانی جنگ
  •     Bolcheknig "Що німці робили з жінками. Уривок з щоденника дівчини, яку німці використовували як безкоштовну робочу силу. Життя в таборі"
  •     Nrgaudit "Рассказы немецких солдат о войне с русскими. Мнения немцев о русских солдатах во время Второй мировой войны"
  •     Музей "Пам'ять єврейського народу та Голокост в Україні "На звороті знайомого фото"
  •     Новое литературное обозрение. Книга: Козлов, Козлова "«Маленький СССР» и его обитатели. Очерки социальной истории советского оккупационного сообщества"
  •     Sattarov "Mga babaeng sundalo sa pagkabihag ng Aleman. Kabanata limang mula sa librong "Pagkabihag. Ito ang ginawa ng mga Nazi sa mga nahuling kababaihan ng Soviet"
  •     Política Obrera "Sobre “José Pablo Feinmann y la violación en manada"
  •     Эхо Москвы "Цена победы. Люди на войне"
  •     SHR32 "How Russian soldiers mocked German women. Trophies from Germany - what it was and how. Who raped German women and how they lived in occupied Germany"
  •     Олег Сдвижков: "«Советских порядков не вводить!»  Красная армия в Европе 1944—1945 гг."
  •     Livejournal "Чья бы мычала"
  •     Newton Compton Editori. Stewart Binns "Operazione Barbarossa. Come Hitler ha perso la Seconda guerra mondiale"
  •     Kingvape "Rosa Kuleshovs Belichtung. Rosa Kuleshov ist die mysteriöseste Hellseherin der Sowjetzeit. Zwischen rot und grün"
  •     Kfdvgtu الجوائز من ألمانيا - ما كان عليه وكيف. الذين اغتصبوا الألمانية وكيف عاش في ألمانيا المحتلة
  •     nc1 "Αναμνήσεις στρατιωτών πρώτης γραμμής για Γερμανίδες. Οι απόψεις των Γερμανών για τους Ρώσους στρατιώτες κατά τον Β' Παγκόσμιο Πόλεμο"
  •     ik-ptz "Was haben deutsche Soldaten mit russischen Mädchen gemacht? Das haben die Nazis mit gefangenen sowjetischen Frauen gemacht"
  •     مراجعة عسكرية  نساء أوروبا المحررات من خلال عيون الجنود والضباط السوفيت (1944-1945)
  •     nc1 "Scrisori de soldați ruși despre germani. Cum au șocat femeile sovietice pe ocupanții germani"
  •     中 新健康娱乐网 "柏林战役德国女人 70年前苏军强奸了十万柏林妇女?"
  •     "پورتال برای دانش آموز. خودآموزی،  "نازی ها با زنان اسیر چه کردند؟ نحوه آزار نازی ها از کودکان در اردوگاه کار اجباری سالاسپیلس
  •     Русская Семерка "Каких штрафников в Красной Армии называли «эсэсовцами»"
  •     Голос Народу "Саша Корпанюк: Кто и кого изнасиловал в Германии?"
  •     Gorskie "Новые источники по истории Второй мировой войны: дневники"
  •     TransQafqaz.com "Fedai.az Araşdırma Qrupu"
  •     Ik-ptz "What did the Nazis do with the captured women. How the Nazis abused children in the Salaspils concentration camp"
  •     Евгений Матонин "22 июня 1941 года. День, когда обрушился мир"
  •     Ulisse Online "Per non dimenticare: orrori contro i bambini"
  •     Наука. Общество. Оборона "«Изнасилованная Германия»: из истории современных ментальных войн"
  •     Quora "Por que muitos soldados estupram mulheres durante guerras?"
  •     Stefan Creuzberger "Das deutsch-russische Jahrhundert: Geschichte einer besonderen Beziehung"
  •     პორტალი სტუდენტისთვის "როგორ დასცინოდნენ რუსი ჯარისკაცები გერმანელებს"
  •     Зеркало "Где и когда русское воинство ЧЕСТЬ потеряло?"
  •     WordPress.com Historywithatwist "How Russia has used rape as a weapon of war"
  •     Mai Khôi Info "Lính Liên Xô 'hãm hiếp phụ nữ Đức'"
  •     EU Political Report "Russia is a Country of Marauders and Murderers"
  •     "بالاترین  "روایت ستوان روس «ولادیمیر گلفاند» از «تجاوز جنسی» وحشیانه‌ی ارتش سرخ شوروی به «زنان آلمانی»/عکس
  •     TCH "Можемо повторити": як радянські солдати по-звірячому і безкарно ґвалтували німецьких жінок
  •     인사 이트 "2차 세계 대전 때에도 독일 점령한 뒤 여성 200만명 성폭행했던 러시아군"
  •     Pravda.Ru "Fake news about fake rapes in Ukraine to ruin Russian solder's image"
  •     Alexey Tikhomirov "The Stalin Cult in East Germany and the Making of the Postwar Soviet Empire, 1945-1961"
  •     Дилетант "Олег Будницкий / Человек на фоне эпох / Книжное казино. Истории"
  •     The Sault Star "OPINION: Suffering of children an especially ugly element of war"
  •     El Español "Por qué la Brutalidad del Ejército Ruso se Parece más a una Novela de Stephen King que de Orwell"
  •     Ratnik.tv "Одесса. Еврейский вопрос. Дорогами смерти"
  •     Алексей Митрофанов "Коммунальная квартира"
  •     Militaergeschichtliche Zeitschrift "Evakuierungs‑ und Kriegsschauplatz Mark Brandenburg"
  •     Raovatmaytinh "Phim cấp 3 tội ác tra tấn tình dục và hiếp dâm của phát xít đức phần 1"
  •     Apollo.lv "Kā Otrais pasaules karš noslēdzās ar PSRS armijas veiktu masveida izvarošanas kampaņu Vācijā"
  •     Как ў Беларусі "Who raped whom in Germany" / "Кто кого насиловал в Германии"
  •     Konkretyka "Діди-ґвалтівники, або міф про «воїнів-освободітєлєй»"війни"
  •     LinkedIn "Grandfathers-rapists, or the myth of "warriors-liberators"​. Typical Russian imperial character"
  •     Danielleranucci "Lit in the Time of War: Gelfand, Márquez, and Ung"
  •     Смоленская газета "Истинная правда и её фальшивые интерпретации"
  •     Дзен "Я влюбился в портрет Богоматери..." Из фронтовых дневников лейтенанта Владимира Гельфанда
  •     Дзен "Праздник Победы отчасти горек для меня..." Зарубежные впечатления офицера Красной армии Гельфанда
  •     UkrLineInfo "Жiноча смикалка: способи самозахисту від сексуального насилля в роки Другої світової війни"
  •     Memo Club. Владимир Червинский: "Одесские истории без хэппи энда"
  •     Thomas Kersting, Christoph Meißner, Elke Scherstjanoi "Die Waldlager der Roten Armee 1945/46: Archäologie und Geschichte"
  •     Goldenfront "Самосуд над полицаями в Одессе в 1944 году: что это было"
  •     Gedenkstätten Buchenwald "Nach dem Krieg. Spuren der sowjetischen Besatzungszeit in Weimar 1945-50: Ein Stadtrundgang"
  •     Historia National Geographic "la segunda guerra mundial al completo, historia del conflicto que cambió el mundo"
  •     સ્વર્ગારોહણ  "કેવી રીતે રશિયન સૈનિકોએ જર્મન લોકોની મજાક ઉડાવી"
  •     Absorbwell "Causas Y Consecuencias De La Segunda Guerra Mundial Resumen"
  •     לחימה יהודית  א. יהודים בצבא האדום
  •     Український світ "«Можем повторіть» — про звірства російських солдат під час Другої світової війни"
  •     Oleg Budnitskii, David Engel, Gennady Estraikh, Anna Shternshis: "Jews in the Soviet Union: A History: War, Conquest, and Catastrophe, 1939–1945"
  •     Andrii Portnov "Dnipro: An Entangled History of a European City"
  •     Татьяна Шишкова "Внеждановщина. Советская послевоенная политика в области культуры как диалог с воображаемым Западом"
  •     The Chilean "Roto". "VIOLADA"
  •     Дзен "Немок сажайте на мохнатые мотороллеры". Что сделали с пленными немками в Советском Союзе"
  •     ProNews "Σιλεσία 1945: Με εθνοκάθαρση η πρώτη τιμωρία των Γερμανών για τα εγκλήματα τους στο Β΄ ΠΠ"
  •     Livejournal "Одесситы - единственные в СССР - устроили самосуд в 1944 году"
  •     Scribd "Estupro em Massa de Alemãs"
  •     Музей «Пам’ять єврейського народу та Голокост в Україні» ЦЬОГО ДНЯ – 100-РІЧЧЯ ВІД ДНЯ НАРОДЖЕННЯ ВОЛОДИМИРА ГЕЛЬФАНДА
  •     Davidzon Radio "Владимир Гельфанд. Шокирующий дневник войны". Валерия Коренная в программе "Крылья с чердака"
  •     Quora "Open to the weather, lacking even primitive sanitary facilities, underfed, the prisoners soon began dying of starvation and disease"
  •     Infobae "El calvario de las mujeres tras la caída de Berlín: violaciones masivas del Ejército Rojo y ola de suicidios"
  •     Научная электронная библиотека "Военные и блокадные дневники в издательском репертуаре современной России (1941–1945)"
  •     Historywithatwist "How Russia has used rape as a weapon of war"
  •     Periodista Digital "Las terribles violaciones ocultas tras la caída de Berlín"
  •     Tạp chí Nước Đức "Hồng quân Liên Xô, nỗi kinh hoàng của phụ nữ Berlin năm 1945"
  •     "زیتون | سایت خبری‌ تحلیلی زیتون "بدن زن؛ سرزمینی که باید فتح شود!
  •     Enciclopedia Kiddle Español "Evacuación de Prusia Oriental para niños"
  •     Ukraine History "Діди-ґвалтівники, або міф про «воїнів-визволителів». Типовий російський імперський характер"
  •     Локальна  Історiя "Жаске дежавю: досвід зустрічі з "визволителями"
  •     Tamás Kende "Class War or Race War The Inner Fronts of Soviet Society during and after the Second World War"
  •     museum-digital berlin "Vladimir Natanovič Gel'fand"
  •     知乎 "苏联红军在二战中的邪恶暴行"





  •