 |
 |
© taz Entwicklungs GmbH & Co. Medien KG
От Второй мировой войны до сегодняшнего дня: как «Немецко-русский солдатский разговорник» в Sophiensæle воспроизводит клише о добре и зле
Спектакль «Немецко-русский солдатский разговорник» вновь обращается к теме Второй мировой войны. Сначала три женщины и три мужчины сидят поодаль друг от друга, погруженные в изучение немецкого и русского разговорного запаса. По мере того как фигуры начинают двигаться, они вступают в действие, и первым эпизодом становится сцена изнасилования: советские солдаты «позорят» немецкую девушку, заставляют ее лечь на землю, запирают дверь подвала. Она кричит, падает в отчаянии и «хочет забыть». О том, что немецкие солдаты «брали детей за ноги и разбивали их о стены», будет упомянуто чуть позже.
Двуязычный текст спектакля не рассказывает индивидуальных историй — перед нами скорее фигуры, застывшие в безличных шаблонах. Их движения отрепетированы, их слова заимствованы из армейских разговорников — вермахта и Красной армии.
Идея постановки режиссеров Аглаи Романовской и Елены Харламовой в целом небезынтересна. Молодые исполнители демонстрируют хорошую технику, работают с текстом, говорят четко и быстро, пластично двигаются и даже умеют свистеть. Но больше всего они завораживают, когда поют: в эти моменты публика полностью погружается в их мир.
Однако главная ошибка спектакля — неспособность режиссеров преодолеть стереотипное мышление. Иногда удачно составленный коллаж из разговорных фраз и дневниковых записей не спасает ситуацию.
Людям предписано отказаться от любви, не писать, не умирать. Иногда они возвращаются. Затем начинается новая драма: женщины ждут, скорбят, становятся жертвами насилия или изменяют. Их сексуальность — будь то добровольная или вынужденная, осознанная или инстинктивная — неизменно сопровождается чувством вины. В конечном итоге мужчины управляют своей войной, а женщины — своими «виноватыми» телами. Понимание между ними невозможно.
Эти предсказуемые и упрощенные истории были рассказаны уже тысячи раз. Спектакль становится особенно сомнительным в моменты, когда немцы и русские, мужчины и женщины, внезапно находят общий язык, исполняя вместе «национальную классику». На сцене звучит «Лесной царь» Гёте, Чайковский, даже религиозные мотивы. Но мы живем в XXI веке и прекрасно знаем, что национальная высокая культура сама по себе никогда не была средством против террора войны. Если ее использовали осознанно, она могла открывать личные и общественные ниши для осмысления. Но в противном случае она становилась неотъемлемой частью расистской пропаганды и не подходит для построения культурного диалога.
Суть постановки: она намеренно обновляет наивную, устаревшую идею «международного взаимопонимания», в основе которой лежит упрощенное и популистское представление о двустороннем культурном обмене.
GermanDo It Again, Ivan!
From the Second World War to the present: how The German-Russian Soldier's Phrasebook at the Sophiensaele reproduces cliches of good and evil
The production The German-Russian Soldier's Phrasebook returns once again to the subject of the Second World War. At first three women and three men sit apart from one another, absorbed in studying German and Russian phrase-book vocabulary. As the figures begin to move, they enter the action, and the first episode is a rape scene: Soviet soldiers "dishonour" a German girl, force her to lie on the ground and lock the cellar door. She screams, sinks into despair and "wants to forget." A little later we hear that German soldiers "took children by the legs and smashed them against walls."
The bilingual text of the performance does not tell individual stories; rather, it presents figures frozen in impersonal patterns. Their movements are rehearsed, and their words are borrowed from the military phrase books of the Wehrmacht and the Red Army.
The idea behind the staging by directors Aglaja Romanovskaya and Elena Kharlamova is not without interest. The young performers display good technique: they handle the text well, speak clearly and quickly, move with flexibility and can even whistle. They are most captivating, however, when they sing; at those moments the audience is completely drawn into their world.
The main weakness of the production is that the directors do not manage to get beyond stereotyped thinking. Even an occasionally effective collage of phrase-book expressions and diary entries cannot overcome this problem.
People are instructed to renounce love, not to write, not to die. Sometimes they return. Then another drama begins: women wait, mourn, become victims of violence or are unfaithful. Their sexuality - whether voluntary or forced, conscious or instinctive - is invariably accompanied by guilt. In the end, the men control their war, while the women control their "guilty" bodies. Understanding between them is impossible.
These predictable and simplified stories have been told thousands of times. The production becomes especially questionable when Germans and Russians, men and women, suddenly discover common ground by performing "national classics" together. Goethe's Erlkonig, Tchaikovsky and even religious motifs are heard on stage. But we live in the twenty-first century and know very well that national high culture has never in itself been a remedy against the terror of war. When used consciously, it could open personal and public spaces for reflection; otherwise it could become an integral part of racist propaganda and is ill suited to building a cultural dialogue.
The essence of the production is that it deliberately revives a naive and outdated idea of "international understanding," based on a simplified and populist notion of bilateral cultural exchange.
Ines Kappert