Explorations in Russian and Eurasian History  "The Intelligentsia Meets the Enemy: Educated Soviet Officers in Defeated Germany, 1945"
Explorations in Russian and Eurasian History

Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History

Volume 10, Number 3, Summer 2009 (New Series)

E-ISSN: 1538-5000 Print ISSN: 1531-023x
DOI: 10.1353/kri.0.0105

The Intelligentsia Meets the Enemy: Educated Soviet Officers in Defeated Germany, 1945
DOI: 10.1353/kri.0.0105

In lieu of an abstract, here is a preview of the article.






“There She Is, Accursed Germany!”

Major Lev Kopelev entered East Prussia on a Ford truck. There were no markers, so he had to distinguish the border himself: “It had already been agreed upon earlier: as soon as we crossed the border, we would mark it in an appropriate fashion. Having stopped precisely on the line according to the map, I commanded, ‘Here is Germany, get out and relieve yourselves!’ It seemed witty to us, standing right next to the cuvette, to mark the initial entry into enemy territory in precisely this way.” 1

Germany welcomed Vladimir Gel´fand, the commander of a mortar platoon, in an ungracious manner, “with a snow storm, ferocious wind, and empty, almost extinct villages.” 2

The war correspondent Vasilii Grossman entered German territory toward evening. It was foggy and rainy, and the “scent of forest rot” was in the air. “Dark pine trees, fields, farms, service buildings, houses with sharp edged roofs” stretched out along the highway. “There was great charm in this scenery,” Grossman wrote, “the small but very thick woods were nice, with bluish-gray asphalt and brick roads running through them.” His notes might seem like those of a tourist if not for the reference to the huge sign on the shoulder of the road: “Soldier, here it is—the lair of the fascist beast.” 3

The commander of a cannon platoon, Lieutenant Boris Itenberg, crossed the border of East Prussia in the region of Gumbinnen on an armored train. He saw Germany, “this accursed country,” for the first time on 25 March 1945. 4

Three weeks later, Lance-Corporal David Kaufman crossed the German border: “From Birnbaum to Landsberg runs a narrow highway with trees planted accurately alongside it. Approaching Schwerin, a wide placard across the road read: ‘Here was the border of Germany.’ Here...

Купить артикль


 Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History 10, 3 (Summer 2009): 629–82.

Articles


The Intelligentsia Meets the Enemy

Educated Soviet Officers in Defeated Germany, 1945

Oleg Budnitskii

“There She Is, Accursed Germany!”

Major Lev Kopelev entered East Prussia on a Ford truck. There were no markers, so he had to distinguish the border himself: “It had already been agreed upon earlier: as soon as we crossed the border, we would mark it in an appropriate fashion. Having stopped precisely on the line according to the map, I com­manded, ‘Here is Germany, get out and relieve yourselves!’ It seemed witty to us, standing right next to the cuvette, to mark the initial entry into enemy territory in precisely this way.”1

Germany welcomed Vladimir Gel´fand, the commander of a mortar platoon, in an ungracious manner, “with a snow storm, ferocious wind, and empty, almost extinct villages.”2

The war correspondent Vasilii Grossman entered German territory toward evening. It was foggy and rainy, and the “scent of forest rot” was in the air. “Dark pine trees, fields, farms, service buildings, houses with sharp edged roofs” stretched out along the highway. “There was great charm in this scenery,” Gross­man wrote, “the small but very thick woods were nice, with bluish-gray asphalt and brick roads running through them.” His notes might seem like those of a tourist if not for the reference to the huge sign on the shoulder of the road: “Sol­dier, here it isthe lair of the fascist beast.”3

I am grateful to the participants in the workshop “Fascination and Enmity: Russian–German Encounters in the 20th Century and the Idea of a Non-Western Historical Path” (Berlin, 1–2 June 2007) for their valuable comments on the first version of this article. I am also grateful to Susan Rupp, who produced a translation of this not-so-easy to translate text; to Terence Emmons, who read and corrected the translation; and to Dietrich Beyrau, who generously checked the German terms in the article. My special gratitude goes to Paul Werth for his efforts in editing the English-language version of this article. And, as always, it was very helpful and pleasant to work with Michael David-Fox, Peter Holquist, and Carolyn Pouncy on preparing this article for publication.

1 Lev Kopelev, Khranit´ vechno (Moscow: Terra-Knizhnyi klub, 2004), 1: 102.

2 V. N. Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946 (militera.lib.ru/db/gelfand_vn/05.html, accessed 4 June 2009), 28 January 1945.

3 Vasilii Grossman, Gody voiny, ed. E. V. Korotkova-Grossman (Moscow: Pravda, 1989), 447.

The commander of a cannon platoon, Lieutenant Boris Itenberg, crossed the border of East Prussia in the region of Gumbinnen on an armored train. He saw Germany, “this accursed country,” for the first time on 25 March 1945.4

Three weeks later, Lance-Corporal David Kaufman crossed the German bor­der: “From Birnbaum to Landsberg runs a narrow highway with trees planted accurately alongside it. Approaching Schwerin, a wide placard across the road read: ‘Here was the border of Germany.’ Here was Germany. I involuntarily felt anxious crossing this unseen border. Tiled roofs of settlements reddened welcomingly amid the clear winter crops on the brilliant and green backdrop of a spring morning. The serenity of the morning smoothed over the emptiness of the villages and the ugliness of the ruins. It introduced a certain simplicity to the regular and tidy landscape, the small pine groves, rolling hills, the even, cultivated fields.”5

Lieutenant Elena Kogan entered Germany along the same highway: “Out­side Birnbaum there was a control-admission point (KPP). A large arch read, ‘Here was the border of Germany.’ ” Everyone who in those days traveled on the Berlin highway read yet another inscription, made with tar by some soldier on a half-destroyed house closest to the arch, in huge curved letters: “Here she is, accursed Germany!”6

Major Boris Slutskii ended the war not in Germany but in Austria. For the men in his unit, however, there was no difference between Germans and Austri­ans: “The army could sense a German. We didn’t know German well enough to distinguish between Prussian and Styrian dialects. We knew too little about world history to assess the autonomy of Austria within the Great German system… . The soldiers listened attentively to admonitions about the difference between Germany and Austria and didn’t believe a word of it.”7



This article was written on the basis of letters, diaries, and memoirs of Soviet servicemen who ended the war in the territory of the Third Reich. The youngest of them, Evgenii Plimak, a sergeant-major and translator for army intelligence, turned 20 in 1945; the oldest, the already well-known writer Vasilii Grossman, was 40. The majority were between the ages of 22 and 34, with ranks from junior lieutenant to major.8 They were not “typical” representatives of the Soviet officer corps. First, the majority came from Moscow; second, they had either completed

4 B. S. Itenberg, letter to his wife, 25 March 1945, in the personal archive of B. S. Itenberg.

5 David Samoilov, Podennye zapisi (Moscow: Vremia, 2002), 1: 216 (13 April 1945). The Schwerin discussed here was in Brandenburg.

6 Elena Rzhevskaia, Berlin, mai 1945: Zapiski voennogo perevodchika. Izd. dop. (Moscow: Sovetskii pisatel´, 1967), 32.

7 Boris Slutskii, “Zapiski o voine,” O drugikh i o sebe (Moscow: Vagrius, 2005), 99.

8 David Kaufman was a lance-corporal but occupied an officer’s appointment.

 

THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 631

or interrupted their studies in institutions of higher education, and third, many of them could communicate in Germansome haltingly, some excellently. For several of them, work with the enemy became a military profession: they were either translators or propagandists. They could perceive the Germans as indi­viduals rather than en masse. Whether they did so in practice is another matter. All of them were Soviet intelligenty of the new generation, if not born under Soviet power, then having grown up under it, typical and at the same time not altogether typical products of social engineering. Almost all of them were Jews. Vladimir Gel´fand and Evgenii Plimak were a little bit different from the oth­ers. Gel´fand, a “provincial”, only managed to complete high school, dabbled in poetry, and what is more essential, kept a diary rare for its candor and naïveté. Plimak managed to finish only nine years of schooling, although he also took four years of foreign language correspondence courses in Moscow. He also read Heinrich Heine in the original.

Without going into detailed source analysis, we may note that most of the textsdiaries, notebooks, and letterswere written directly on the heels of events in which the authors participated and which they witnessed, and that they reflect both the events and the authors’ relationship to them at the time better than do later texts. One should note that letters are a less “frank” source than are diaries, as they were written with an eye to the military censor. The question of mem­oirs is more complicated. Thus Slutskii’s Notes about the War was published in 2000, although they were written in 1945; he gave them to friends to read at that time. Despite all the literary “reworking” of the text (although the Notes was not intended for publication), this in any case makes errors of memory less likely. “Everything I’ve said … is the unadulterated truth,” Plimak naively asserted in 2005, adding, however, “as it appears to me over the expanse of more than half a century.”9 One hardly needs to explain that in 1995 and 2005, when the author was working on his memoirs, that he saw the “unadulterated truth” through the prism of the intervening years and in a somewhat different way than he had in 1945. (This is all beyond the natural errors of memory.) In contrast to the philosopher and historian Plimak, the writer Anatolii Rybakov (Aronov) was clearly closer to the truth, having defined the genre of his memoirs as “novel-reminiscences.”10

I believe that despite all such reservations, and even given the inevitable aberration of memory and the changes experienced in the postwar years by the memoirists themselves, these memoirs remain a rather reliable source. Several authors, such as Kaufman, clearly relied on diary entries from the war years. But beyond this, in addressing subjects proscribed in the Soviet periodin particu­lar, the brutalities that accompanied the Red Army’s penetration of Germanyauthors had no memoir tradition on which to draw. They could not repeat,

9 Evgenii Plimak, Na voine i posle voiny: Zapiski veterana (Moscow: Ves´ mir, 2005), 7.

10 Anatolii Rybakov, Roman-vospominanie (Moscow: Vagrius, 2005), 5.632 OLEG BUDNITSKII

 

even unwittingly, established clichés, as was often the case in tales of exploits or tribulations. Rather, they wrote about what they actually remembered, although, of course, one can hardly rely upon the accuracy of dialogues and details of these or other events decades later. In some casesand we shall see this in the course of later discussionthe accuracy of later memoirs or stories is confirmed by the diary entries of other witnesses of the same events.

In the texts and stories serving as the basis for this article, I have looked for the “image of Germany” and the perception of Germans held by these individu­als in 1945. I propose that the war on German territory and the occupation of Germany became a mirror in which the image of the victors themselvesof Soviet individuals, of the Soviet people, the product of a quarter century’s development of Soviet societywas reflected. This image, distorted by extreme circumstances, was reflected in the accounts of witnesses to and participants in the events in question. The authors of these texts, Soviet officers-intelligenty, were themselves reflected in the “German mirror.” The “portrait of an epoch” that they recorded inevitably became their self-portrait. What did they bring with them to Ger­many? What did they want? Naturally, like all Red Army fighters, above all they wanted revenge.

Revenge

On 18 June 1944, Kaufman wandered around the center of Gomel´, a city “that was once beautiful.” “Now only a few pine trees and parts of signs remained: ‘–otel,’ ‘Passage,’ ” he wrote in his diary. He concluded with a sort of citation: “Remember these ruins and avenge them!”11

“The people herethe Germansfear Russian anger. They flee, tossing aside all their property and possessions… . Germany is burning, and for some reason it is gratifying to observe this evil spectacle. A death for a death, blood for blood. I don’t pity these haters of mankind,” Gel´fand wrote on the day he entered Germany.12

The rationalist and Marxist Kopelev was against the division of Germany, the destruction of industry, against any sort of “un-Marxist, un-proletarian” ven­geance. He thought that it was “only” necessary to shoot a million and a half people, including all those in the SS and Gestapo and the pilots who bombed cities. He proposed that approximately the same number of active members of the Nazi Party should be sentenced to long periods of imprisonment in camps. Simple party members, soldiers who participated in the occupation, leaders of the Hitler Youth, and so forth, according to Kopelev, should be sent to various countries for three to four years to restore what the Nazis had destroyed. One of the women he worked with, appalled by Kopelev’s cruelty, asserted that he hated the Germans so much because he was a Jew. The rock-hard internationalist

11 Samoilov, Podennye zapisi, 1: 204.

12 Gel´fand, Dnevniki 1941–1946, 28 January 1945.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 633

 

responded that he hated not the Germans but the fascists.13 This conversation took place in 1942 and therefore had an abstract character. Crossing the border into Germany in 1945, the first thing Kopelev did was to express his hatred and scorn by urinating on German soil.

Itenberg wrote to his wife from Gumbinnen that, on the one hand, he felt bad about the “broken furniture and dishes, but on the other hand, when you remember how they burned and destroyed our Russian property, you want to exact vengeance even on this furniture, because it’s German furniture, because Fritz sat on it!” (25 March 1945).

Many recalled the particular impact of Ilya Ehrenburg’s (Il´ia Erenburg’s) publicistic work in cultivating hatred toward the Germans. “Like Adam and Columbus, Ehrenburg was the first to enter the country of hatred and to give a name to its inhabitantsFritzes.”14 The day before entering German territory, Kaufman led a Communist Youth Movement (Komsomol) meeting of intelli­gence operatives with the theme, “On the behavior of Soviet fighters in the lair of the beast.” This was done at his own initiative, even before the “foundational” article by Grigorii Aleksandrov appeared in Pravda.15 The operatives, however, responded to Kaufman’s humanistic speech without enthusiasm. One of them advised him to read Ehrenburg. “Our boys were neither evil nor cruel, but they had struggled so long to get to Germany, and such a feeling of vengeance and ill-will had filled their hearts, that, of course, they wanted to go on a rampage and destroy, burn, swagger maliciously and merrily, unburden their hearts like Razin or Pugachev. This desire was constantly fed by slogans and poems, and especially by Ehrenburg’s articles.”16

Another “nod” to Ehrenburg came from Sergeant-Major Nikolai Inozemtsev, who on “receiving each routine decree to stop the arson, the destruction of property, rape, and so on,” recalled the formula coined by Ehrenburg, “to leave everything to the soldier’s conscience.”17 Ehrenburg was not alone. “The politics

13 Kopelev, Khranit´ vechno, 1: 286–87.

14 Slutskii, O drugikh i o sebe, 19.

15 On 14 April 1945 Pravda published an article by the party ideologist G. F. Aleksandrov, “Com­rade Ehrenburg Simplifies,” which marked a shift in policy with respect to the German population. The article read, in part: “Comrade Ehrenburg writes in his articles that there is no Germany, only a ‘colossal gang.’ If one accepts the point of view of Comrade Ehrenburg as correct, it follows that the entire population of Germany should share the fate of the Hitlerite clique.” The article was printed at the personal order of Stalin. Aleksandrov’s article was taken very negatively by many frontline soldiers. According to Ehrenburg’s memoirs, never in his life had he received such warm letters, and on the street strangers shook his hand. In their letters, people openly took a stance against the new line of the Central Committee. A certain Major Kobyl´nik wrote to Ehrenburg: “You write correctly that Germany is one enormous gang. It’s necessary to remind the Germans and everyone in general, that they should look on the East with fear for a hundred years.” See Il´ia Erenburg, Liudi, gody, zhizn´ (Moscow: Sovetskii pisatel´, 1990), 2: 385, 442–43. People feared that their right to vengeance would be taken away.

16 David Samoilov, Pamiatnye zapiski (Moscow: Mezhdunarodnye otnosheniia, 1995), 244.

17 N. N. Inozemtsev, Frontovoi dnevnik, 2nd ed. (Moscow: Nauka, 2005), 210.634 OLEG BUDNITSKII

 

of the Great Patriotic War, the work of thousands of political workers, taught hatred of the German in all its variants” (emphasis added).18 It was a general feeling. It was also established from above. The print newspaper of the army in which Elena Kogan served appeared on 9 February 1945 under the heading, “Be afraid, Germany; Russia is coming to Berlin.”19 Almost everyone thought as Major Slutskii did: “Our anger and our cruelty didn’t require justification. It wasn’t the time to speak of right and truth. The Germans were the first to cross the line between good and evil. For that they would be repaid a hundredfold.”20

“Repaid”but how and whom, precisely? Officers who thirsted for revenge met some Germans who were “not that sort.” The first “ordinary” Germans that Kaufman met in Miedzychod (Birnbaum), two kilometers from the German border, turned out to be two elderly musicians with their wives, one of whom was paralyzed and was transported in a carriage. They had remained in Miedzychod because they had been unable to leave. Kaufman talked with them about music; because the Soviet officer understood little German, they used snatches of the melodies of Brahms and Tchaikovsky as “communication.” “Then they were ordered to leave. They went, old-fashioned elderly men, skinny, in caps and fall coats, carrying behind them on a sled the carelessly tied remnants of their belong­ings and the sick old woman. Germany’s woea deserved woepassed before my eyes, and I swore to myself to offend neither the women nor the children of my enemy.”21

The unit in which Grigorii Pomerants served moved westward “along the path of Rennenkampf” (who commanded one of the Russian armies in World War I): Tilsit, Gumbinnen, Stallupönen. At one point Pomerants saw the naked body of a 15- or 16-year-old girl on a rubbish heap. “Although suddenly an entire layer of hatred toward any German was stripped away from me, and although I remember that dead girl to this day, at the time I turned away, I did not think it through and clarify who had done this, they (from whom a world evil emanated) or we? And if we, then who [precisely]?”22

The relatives of some of our protagonists were killed; some were spared misfortune. V. N. Rogov’s entire family perished (despite his Slavic name, he was Jewish). He wrote to Ehrenburg from “accursed Germany”:

I look at these human-like creatures and am literally amazed by their dimwitted­ness. They neither know about nor believe the brutalities in Russia perpetrated by their kin. They can’t conceive that theythat is, Germanscould have killed a child, and they supposedly are unaware of the existence of the “gas chamber.” When I present them with the destruction of my family at the hands of their

18 Slutskii, O drugikh i o sebe, 99.

19 Rzhevskaia, Berlin, mai 1945, 19.

20 Slutskii, O drugikh i o sebe, 23.

21 Samoilov, Podennye, 1: 209–10 (7 February 1944).

22 Grigorii Pomerants, Zapiski gadkogo utenka (Moscow: Rosspen, 2003), 156.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 635

 

accursed kin as proof, they direct their gaze at the ground, murmuring that they aren’t guilty of all that. Talking with them demands a great deal in terms of my nerves and my well-being, but not to trouble their accursed tribeif one may speak bluntlywas impossible; it was necessary at least to explain why and for what reason we had come. When I showed them illustrations from the frontline newspaper of the trial of the murderers of Majdanek, they turned their noses away and tried to change the conversation to another subject… . One needs hellish strength of will and patience to bear all this and restrain oneself.23

Rogov agreed with the propositions of Ehrenburg’s article, “Knights of Jus­tice,” published in Krasnaia zvezda on 14 March 1945, that Soviet soldiers should not kill children and rape women:

We should not, and we do not, do that, since we are better than they are and were raised in the Soviet spirit. But how to make them understand and feel what we, our wives, children, and old people lived through and are living through? I understand that the expression “an eye for an eye” does not need to be taken literally… . But we should abase them in some way, put them on their knees in such a way that remaining among the living is worse than being under the earth. It seems to me that this would be very just. In this way, we would be avenged for everyone and everything.24

Still, it was unclear how exactly to do this. Rogov’s letter to Ehrenburg was dictated by just this insuperable contradictionthe desire to avenge those who perished and the impossibility of violating one’s own self, of becoming like those who poisoned women and children in the gas chambers. The desire for vengeance was replaced by incomprehension and confusion, possibly also because there were already enough avengers on hand who were not restrained by vacillation and doubt.

The literature has already addressed the bacchanalia of robbery, rape, and murder of civilians that accompanied the invasion of Germany by Soviet forc­es.25 But researchers have relied primarily on German sources or Soviet official documents. Norman Naimark writes that “today, when interviewing veterans of the Soviet Military Administration in Germany or veterans of the East Prussian campaign, one gets the overwhelming sense that former Soviet officers are anxious to forget the behavior of their fellow soldiers (and their own indifference to it at

23 Letter of V. N. Rogov to I. Ehrenburg, 21 March 1945, in Sovetskie evrei pishut Il´e Erenburgu (Jerusalem, 1993), 196.

24 Ibid., 196–97.

25 Norman M. Naimark, The Russians in Germany: A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945–1949 (Cambridge, MA: Belknap, 1996); Richard Overy, Russia’s War (London: Penguin, 1998), 260–62; Antony Beevor, The Fall of Berlin, 1945 (New York: Viking, 2002), published in the United Kingdom as Berlin: The Downfall, 1945 (London: Penguin, 2002)quotations are from the U.S. edition; Catherine Merridale, Ivan’s War: Life and Death in the Red Army, 1939–1945 (New York: Metropolitan Books, 2006), 301–28.636 OLEG BUDNITSKII

 

the time).”26 Ten years after the publication of Naimark’s book, Catherine Mer­ridale writes, “set in a culture of almost total denial, [Leonid] Rabichev’s article and Kopelev’s book are, to date, among the only discussions of this question in Russian.”27

In point of fact, several officers not only recorded the unexpected behavior of Soviet soldiers but also tried to explain it. Unfortunately, the majority of texts considered here, with the exception of Lev Kopelev’s book, were published after the appearance of Naimark’s book and therefore were unavailable to him. Nor, however, does Catherine Merridale mention them. In Russian historiography, the theme of the atrocities of the Red Army in Germany remains taboo. Thus a Russian historian of the new generation, Elena Seniavskaia, refers to “acts of revenge” as “psychological breakdowns” (which in itself is true for a significant number of Soviet troops). She insists, however, that these were exceptions rather than the rule. As proof, she cites the memoirs of one veteran. “We showed no mercy to the fascists who came at us with weapons in their hands,” recalls the for­mer artillerist and Hero of the Soviet Union G. Diadiukin. “But we didn’t touch those who laid down their weapons, who surrendered. I never saw an instance in which unarmed people were dealt with severely. That was against our spirit. And that goes without saying for civilians.” Seniavskaia concludes, “The humanism and magnanimity of the victors were one of the most important manifestations of the moral superiority of Soviet troops, who in this Patriotic War were defending profoundly just goals against the Hitlerite aggressors, robbers, and murderers.”28 There is no doubt about the justice of the goals for which the Soviet soldiers fought. But the issue of humanism and magnanimity is far more complicated.

It is not that the issue of the atrocities of the Red Army with respect to the civilian population is not discussed, but it simply is not acknowledged by Rus­sian society, much less by politicians. Thus, in a letter to the British newspaper The Daily Telegraph, the Russian ambassador in London called accounts of Red Army soldiers’ rape of German women, and even Soviet women liberated from the camps, in Antony Beevor’s The Fall of Berlin, 1945 “an obvious lie and insinuations.”29 Yet times are changing, and Beevor’s book was published in Rus­sian translation in Moscow in 2004.30 Let us return, however, to the testimony and reflections of direct participants in the events.

26 Naimark, Russians in Germany, 85.

27 Merridale, Ivan’s War, 425 n. 49. The reference here is to Leonid Rabichev, “Voina vse spishet,” Znamia, no. 2 (2005), available at magazines.russ.ru/znamia/2005/2/ra8.html, accessed 4 June 2009. Rabichev is discussed below.

28 E. S. Seniavskaia, 1941–1945. Frontovoe pokolenie: Istoriko-psikhologicheskoe issledovanie (Mos­cow: Institut rossiiskoi istorii RAN, 1995), 80–81. We note that it is as if the author was not much disturbed that the documents published by her as an addendum to the book contradict her conclusions.

29 The Daily Telegraph, 25 January 2002.

30 Entoni Bivor [Antony Beevor], Padenie Berlina, 1945, trans. from English by Iu. F. Mikhailov (Moscow: ACT; Tranzitkniga, 2004)THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 637

 

Slutskii, having stated that “our cruelty does not have to be justified” (see above), contradicted himself by writing, “our cruelty was too great to be justified. But it can and should be explained.”31 “What happened in East Prussia? Was such brutality by our peopleviolence, robberiesreally necessary and inevitable? We wrote and screamed for sacred vengeance. But who were the avengers and whom did we avenge? Why were there among our soldiers so many bandits who in mas­sive numbers raped women and girls spread out on the snow and in gateways, who killed unarmed people, who destroyed everything they couldn’t carry away, who defiled, who burned? And who destroyed senselessly, just to destroy. How did all that become possible?” Kopelev asked.32

“Hitler was able to convince the population of Germany that the coming of the Russians meant its general destruction. One must admit that our soldiers did not try to overturn that conviction,” Kaufman carefully noted in his diary.33 “The war took on prominent, personal forms,” Slutskii wrote about the soldiers of the Red Army who entered Austria and did not want to believe that the Austrians were in any way different from the Germans. “A German was a German. They had to ‘give it to him.’ And so they began to ‘give it’ to the German.”34

The most striking description of the massive pogrom to which East Prussia was subjected was left by Lev Kopelev. Kopelev traveled through the burned-out German villages of Gross Koslau and Klein Koslau. He was certain that the fires were the result of the fighting, or that the Germans had burned the villages themselves. A soldier explained to him with “lazy malice”: “They told us: this is Germany. That means beat and shoot to have vengeance. But where can we spend the night, and where can we put the wounded?” However, the burning vil­lages proved to be only the entry to hell. Ahead were Naidenburg and Allenstein. Kopelev’s task was to clarify the “political and moral mood of the enemy popula­tion.” At first, however, he encountered only corpses. The first was the body of an elderly woman in a torn dress: between the legs of the corpse was an ordinary city telephone; the killers had tried to force it into her. One of the soldiers, who had rushed from house to house in search of loot, explained that the woman was a spy, that “they caught her with a telephone.”35 That was enough.

In Oranienbaum, near Berlin, Kaufman stopped soldiers who were planning to shoot a German for maintaining ties with the enemy. It turned out that the rather drunken soldiers mistook a radio receiver for a walkie-talkie. The Ger­man, who was frightened to death, was released.36 The first living German whom Kopelev and his comrades met was an old woman looking for her daughter. Kopelev’s commander had feverishly seized a collection of “trophies”; they had

31 Slutskii, O drugikh i o sebe, 21.

32 Kopelev, Khranit´ vechno, 1: 12.

33 Samoilov, Podennye, 1: 210 (10 February 1945).

34 Slutskii, O drugikh i o sebe, 99.

35 Kopelev, Khranit´ vechno, 1: 103–6.

36 Samoilov, Pamiatnye zapiski, 288.638 OLEG BUDNITSKII

 

already loaded the car with an upright piano, tapestries, pictures, and things dis­covered in the richer abandoned houses, and he did not want to transport the old woman. He announced that the old woman was a spy who was confusing them and wanted to lead them off somewhere and that she should be shot. Kopelev grabbed the commander’s hand with the pistol, but while the officers struggled, a soldier accompanying them shot the old woman.37 Efforts to find anyone else alive were unsuccessful; in what appeared to be an inhabited house they found traces of a hurried robbery and a dying woman with stab wounds to her chest and stomach; next to her lay a dagger with an engraved handle. Such daggers were made by skilled soldiers.38

The picture in Allenstein was about the same.39 A more lapidary description of the East Prussian “pogrom” comes from Nikolai Inozemstev who, judging from the notes of the publisher of his diary, crossed out part of his dangerous notes:

Burning German cities, traces of short-lived battles on the roads, groups of captured Germans (they surrendered in large groups, fearing they’d be shot if they did so individually), corpses of men, women, and children in apartments, lines of carts with refugees, scenes of mass [illegible], raped women … aban­doned villages, hundred and thousands of abandoned bicycles on the road, an enormous mass of cattle, all of them bellowing (no one was there to feed the cows or give them water)—all these were “battle scenes” of the offensive by an army of avengers, scenes of the devastation of Germany which compelled the surviving Germans and their children to renounce the struggle with Russia.40

Inozemtsev is echoed by Efraim Genkin, who was in East Prussia at the same time. “The image of our ‘penetration’ continues to horrify me. The soldiers turned into some sort of wild beasts. The fields were strewn with hundreds of cows that had been shot, on the roads pigs and chickens with their heads cut off. The houses were pillaged and burning. Everything that couldn’t be carried away was broken, destroyed. No wonder the Germans ran from us like the plague! There was no civilian population. All this was depressing and repellent.”41

Such was not the case everywhere. Lieutenant Zeilik Kleiman’s unit occu­pied a German village in which nearly all the residentsthat is, women and childrenremained. Kleiman wrote home on 3 February 1945 that “our soldiers

37 Kopelev, Khranit´ vechno, 1: 107–9.

38 Ibid., 110–12.

39 Ibid., 123–37, 141–46. Kopelev draws a truly apocalyptic picture. Meanwhile, Michael Vik, a German Jew, for whom the advance of the Red Army brought not freedom but only the move from one persecuted category of the population to another, believes that Kopelev understates the “scale and duration of the outrage” (Zakat Kenigsberga: Svidetel´stvo nemetskogo evreia [St. Petersburg: Giperion; Potsdam: Nemetskii forum vostochnoevropeiskoi kul´tury, 2004], 191).

40 Inozemtsev, Frontovoi dnevnik, 209. The portion of the citation removed (and signaled by the ellipses) contains illegible words.

41 Sokhrani moi pis´ma: Sbornik pisem i dnevnikov evreev perioda Velikoi Otechestvennoi voiny (Mos­cow: Tsentr i Fond “Kholokost,” Mik, 2007), 281–82 (note from 25 January 1945).THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 639

 

are behaving in a cultured manner,” although “a girl of around 16 complained that a soldier had hit her in the head with a pistol.” The lieutenant summoned the soldier, whose entire family had been shot by the Germans; and in so far as his knowledge of German allowed, he told the local residents about this, as well as how Germans ran over children with tanks and bashed the heads of nursing infants on the stove. “If not today, then tomorrow we’ll be in battle again. There we’ll beat the German again. But to dirty your hand on a defenseless womanwe’re not Germans.” A week later, Lieutenant Kleiman died in battle.42

Gel´fand and his comrades, in contrast, were particularly disturbed that a women’s battalion was fighting them: “We beat them soundly, and the captured cats, those German women, declared themselves the avengers of their husbands who had perished on the front. I don’t know what was done with them, but the good-for-nothings should have been punished mercilessly. Our soldiers sug­gested, for example, stabbing them in their reproductive organs and so forth, but I simply would have exterminated them.” After several days he remarked with satisfaction, “The women from the enemy side have not appeared since the body of one of them was impaled on a stake and sent back naked to the German positions.”43

The personal experience and stories of those who experienced German cap­tivity, who suffered under the Nazi regime were most significant in inculcating hatred. “Which one of us, having lived through the first winter of the war, will forget the bluish wash basin in the children’s camp,” Slutskii wrote, “where on iron hooks the Germans left accurate loops, here they hanged Pioneers, the first students of schools outside Moscow.”44 “I found out and I want everyone to find out what the Germans really are,” wrote Vladimir Tsoglin, a private and intel­ligence operative in a mortar regiment from Belorussia, to his mother and sister in the summer of 1944. “They are not people, they are worse than beasts. Can people actually burn other people in houses, after pouring gasoline on them? I don’t know what I’ll find farther on, moving along the territory seized by the Germans in ’41, but what I have seen so far is enough to warrant destroying them like rabid dogs.”45

Cruelty was often, however, explained by something else as wellby indiffer­ence, curiosity, laziness. Tolstoyan Platon Karataevs were no longer encountered at the front. Cruelty toward the civilian population did not emerge “just like that” and was not a consequence of merely crossing the German border. It was rather the direct continuation of cruelty toward the enemy. German troops had “set the tone” with their inhumane treatment of prisoners of war. The “response” of Red Army soldiers and the civilian population alike was no less cruel. Slutskii

42 Sokhrani moi pis´ma: Sbornik pisem i dnevnikov evreev perioda Velikoi Otechestvennoi voiny, 160, 165.

43 Gel´fand, Dnevniki 1941–1946, 21 February and 26 February 1945.

44 Slutskii, O drugikh i o sebe, 21–23.

45 Sokhrani moi pis´ma, 261.640 OLEG BUDNITSKII

 

records in his notes several events that particularly struck him. In the winter of 1941, staff officers killed some of 40 captured Germans out of curiosity. They took the overcoats from the remaining prisoners and transported them farther in the open bed of a truck. When the soldiers heard something in the bed rattling around “like frozen potatoes,” they threw the bodies of those who had frozen to death out of the truck and into the snow. On 20 February 1943, at Michurinsk station, as Slutskii recorded with protocol-like accuracy, local residents exchanged watches, rings, and other valuables with prisoners driven mad by thirstRoma­nians, Italians, and Yugoslavian Jews from a work battalionfor a lump of frozen snow covered with horse urine and saturated with coal dust. Dozens of corpses were piled up on the platforms next to the echelon of prisoners. One can only be amazed that the prisoners had managed to hold on to some of their valuables.

Intelligence officers, having seized their first prisoner, brought him with them for three weeks. The relationship was completely friendly; the German was amusing and not awful in any way. Then the question of sending him to the army staff headquarters arose. They killed the German, having first let him eat his fill. No one wanted to walk the eight kilometers in the snow to staff headquarters.46 This incident may have served as the basis for a poem by Slutskii:

What’s it to me!Did I christen the Germans’ children?I’m neither cold nor hot to their loss!I feel bad for none of them!I feel bad onlyThata waltz twirledon the harmonica.

Prisoners were constantly being killed, perhaps more at the end of the war than at the beginning, perhaps because there were more prisoners then.47 The troops killed while drunk, from fear, out of vengeance, and for no reason at all. The commander of a corps reconnaissance unit kept a prisoner from the SS as a personal driver. He liked to go see his mistress at the medical sanitary station in a trophy Volkswagen with a “trophy” chauffeur behind the wheel. When the higher command discovered the unaccounted-for prisoner at reconnaissance, the chauf­feur was shot to avoid unnecessary explanations.48 At the hospital at Graudenz, one of the wounded German officers was shot because he had an “SS mug.”49

46 Slutskii, O drugikh i o sebe, 20–21.

47 Samoilov, Pamiatnye zapiski, 267, 272, 273, and 274–75.

48 Plimak, Na voine i posle voiny, 29–33. Plimak recalls how in January 1945, a tank-driver of a T-34, driven insane by the stress he had experienced, crushed a column of prisoners of war under his tank treads, which his comrade-in-arms observed with curiosity (19).

49 Kopelev, Khranit´ vechno, 1: 183.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 641

 

According to Vladimir Tsoglin, people’s “hearts had turned to stone.” As he wrote to his sister from East Prussia on 14 February 1945: “And if you say some time, ‘Listen, soldier, you don’t need to finish off that Hans, let him rebuild what he destroyed,’ he would look up from under his raised brows and say, ‘Aren’t you a Russian? They stole my wife and daughter from me.’ And he’d shoot. And he’d be right.”50 Tsoglin himself regretted that they took so many prisoners, since they had “so bloody many of them already” (ikh i tak do cherta).51

In our view, vengeance was obviously not “symmetrical.” It did not always depend upon the personal experience or personal tragedy of a given Soviet soldier. The sufferings and losses experienced by one or another soldier in the Red Army were not the determining factor. What determined the outcome was the indi­vidual himself, his attitude toward lifehis own and that of othershis lifetime (and not only military) experience, and his culture. Kopelev’s younger brother disappeared without a trace at the start of the war, and his close relatives were killed in Kiev at Babi Yar. Yet it was precisely Kopelev who, in the opinion of his superiors, professed “bourgeois humanism.”

The soldier Vasilii Churkin’s wife and sister died in the Leningrad Blockade, and both of his sons and two brothers perished at the front. His entire family was lost. It would seem that he should and could think only of vengeance. In January 1945, in the city of Hindenburg, he and his comrades spent the night in a wealthy home, the owner of which for some reason had been unable or unwilling to flee:

We were met by the (superficially polite) owner, a young, interesting man of 30–40, and his still very young but full-figured, tall, sympathetic wife. He was a powerful bureaucrat; the wife was probably a housewife. Their two young girls attended a classical high school. Their apartment, which was rather large, occu­pied the first and second floors. The apartment was very comfortably furnished: expensive rugs, chic curtains, expensive furniture. The parquet floor, diligently polished, reflected like a mirror. Apparently, the girls lived on the second floor. A standing piano and nice washstand stood against the wall. Five fellows in our platoon and I were to spend the night on the second floor. We arranged ourselves on the shiny parquet floor. I remember how chunks of melting snow from our boots stood out on the parquet. Such puddles, bogs. Even now I feel somehow awkward, as if ashamed.52

50 Sokhrani moi pis´ma, 263.

51 Letter to his mother, 3 April 1945. Tsoglin did not have especially warm feelings for Soviets who had been freed from German camps either: “Among them, of course, are those who scarcely see freedom. If I were the commander, I would kill them all” (ibid., 265).

52 Vasilii Vasil´evich Churkin. “Dnevnik opolchentsa 88-go artilleriiskogo polka 80-i strelkovoi Liubanskoi divizii Vasiliia Churkina, zapis´ ot 29 ianvaria 1945 g.,” in S. V. Kormilitsyn and A. V. Lysev, Lozh´ot Sovetskogo Informbiuro (St. Petersburg: Neva, 2005). Also available at militera.lib.ru/db/churkin_vv/index.html, accessed 4 June 2009.642 OLEG BUDNITSKII

 

The Germans had killed the entire family of Militiaman Churkin, who volun­teered for the front in June 1941, yet he felt awkward about the mud left on the parquet of a German home!

Discussing the killing of prisoners in the last months of the war 40 years later, Kaufman (already Samoilov) wrote, “The war imposed the obligation to kill the enemy. They convinced us that we had the right to kill: kill the German! The worst, of course, took the obligation as a right. Their argument was: didn’t the Germans, the SS, the Gestapo behave worse? For a Russian person, nothing could compare with the Gestapo. We won because we were better, more moral. And the larger part of the army did not make use of the right to kill.”53

That may be the case, but where did this minorityclearly not a small one, judging by the scale of robberies and killings in territory occupied by Soviet troopscome from? Who were these people, completely unlike either the ideal Soviet or the ideal Russian as described in Russian literature (true, not in all cases“Peasants” and “In the Ravine” by Chekhov or “The Village” by Bunin do not at all depict Platon Karataevs and peasants like Dostoevsky’s Marei). Did the transformation of the Russian/Soviet occur only as a result of the war?

Recalling his Moscow childhood and youth in the 1920s–30s, Kaufman wrote about the demographic, social, and psychological changes experienced by the population of the capital.

A Pugachevshchina came to the city in the early ’20s and celebrated its victory with plunder. The imprint of plunder lies on a whole generation. This is not the place to discuss how a people, plundered by the social system, responded with unsystematic plunder. We’re speaking here only of the moral consequences of plunder. A morally disordered city that participated in the “expropriation of the expropriators,” lost normal moral understanding and allowed the terror of the ’20s, the destruction of the church and cultural treasures, of their own national traditions, and allowed the wild forms of collectivization and 1937.54

Describing the life of the residents of his multi-apartment house, of these new city dwellers who had lost the norms of village morality and had not acquired new onesthat is, a life whose fundamental characteristics were “drunkenness, unruly behavior, theft, illness, and frequent deaths”Kaufman unexpectedly draws a connection to wartime events: “The city’s lower depths of the ’30–’40s emerged out of these families and produced the future criminalized soldiers of the Great War, those kids whom the devil didn’t take, who then abundantly indulged themselves in Prussia and Pomerania, avenging themselves on anyone for their hungry and benighted childhood.”55

53 Samoilov, Pamiatnye zapiski, 275.

54 Ibid., 22.

55 Ibid., 24.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 643

 

Grigorii Pomerants, after the fact, also tried to account for what happened in 1945. “I don’t know what the decisive impetus was for the pogrom with which the war ended: a discharge of nerves after a tragic role played out? The anarchic spirit of the people? Military propaganda?”

On the road to Berlin whirls the gray down of feather beds…

It wasn’t Ehrenburg on whom misfortune rained down then; it was Tvardovskii. Poems printed in the frontline newspaper, when Slavs burned and devastated empty German cities. The wind then buffeted clouds of down (in my memory it was white and not gray), and this white down shrouded the victory from top to bottom. The down was a sign of the pogrom, a sign of an unleashed will that circles, strengthens, burns… . Kill the German. Avenge. You are an avenging warrior. Translate this from literary language into profanity (in which the whole army spoke and thought)… . Kill the German and then take the German woman. There you have it, the soldier’s celebration of victory.56

But where were the officers and generals during this “soldier’s holiday?” Why did they not stop the disorders? “But their own thinking was essentially no dif­ferent” (A oni tozhe dumali po-maternomu). Here we encounter an unexpected “apology of inequality,” almost à la Berdiaev: earlier, too, officers could not always restrain Cossack or peasant anarchy. Thus in Izmail Suvorov’s legendary warriors slaughtered everyone when the Turks came out to surrender. But there was still a sense of nobleness, there was the honor of the nobility. “Peasants like Marei were good when they were kept in hand. And the nobles restrained them. But the revolution stripped off the upper stratum.” Now if officers were different from the rank-and-file soldier, it was often in a negative sense: “less patience, more conde­scension.” “Such officers … in cases of mass rape establish order in the line.”57

This was not just a metaphor. Leonid Rabichev recalls how in February 1945 in East Prussia, Red Army fighters, having overtaken a column of refugees, and

having forgotten about responsibility and honor and the German subdivisions that were retreating without a fight, flung themselves in the thousands upon women and girls. Women, mothers and their daughters, lay to the left and right of the highway and before each of them stood a chortling armada of muzhiki with their pants pulled down. Those covered with blood and losing conscious­ness were shoved aside, and the children throwing themselves to help were shot. Guffaws, snarling, laughter, cries and groans. Their commanders, their majors and colonels stood on the highway, and some laughed while others directed or, more precisely, regulated. This was in order that all their soldiers without exception participated. No, this was not collective responsibility, and not at all revenge on the cursed occupiers. This was hellish, fatal group sex. [It was] the

56 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 170–71.

57 Ibid., 171.644 OLEG BUDNITSKII

 

all-permissiveness, the impunity, anonymity, and cruel logic of a maddened crowd. Shaken, I sat in the cabin of the truck, my driver Demidov stood in line, and Flaubert’s Carthaginian appeared to me, and I understood that war cannot justify everything [voina daleko ne vse spishet]. A colonel, the one who had just been directing, can’t restrain himself and gets in line too, while a major shoots the children and old men who are witnessing this in hysterics.58

In truth, the picture drawn by Rabichev (who became a professional artist after the war) does not inspire great confidence. We know from documents and memoirs about the great number of group rapes, one of which Rabichev probably witnessed, and it is altogether possible that some officers “kept order in line.” But that thousands simultaneously participated in such an action and moreover did so in broad daylight on the shoulder of a road and under the leadership of senior officersthis reminds one more of a Bosch painting extrapolated to 1945. It is even less likely that a colonel “stood in line” behind rank-and-file soldiers. Colonels behaved somewhat differently.

Lieutenant-Colonel Los´ev, the staff commander of a rifle regiment, sent his subordinate lieutenant into a cellar where Germans were hidden to select and bring him a woman. The lieutenant carried out the order, and the lieutenant-colonel raped the woman who had been brought to him. The punishment was not very severe; Los´ev was demoted in rank.59 Colonel Dubovik, the commander of an artillery division who took part in collective rape, escaped with a brief scare: the commander of the political section of the division tried to charge him with a “party matter,” but the army political section dropped the case and ordered that all papers related to it be destroyed.60 Later, fellow officers learned to man­age things without the use of direct force: in June 1945, Major Nikitin simply ordered the mayor of the city of Gera to send “two broads,” one for him, the other “out of generosity” for the translator accompanying him. The order was carried out.61

Kaufman provided a different answer than did Pomerants as to why officers did not stop the use of force against the civilian population. “Our generals and officers, feeling that that the army shouldn’t be allowed to kill every German without punishment, did not have the internal right to stop the killing, since the slogan before 17 April62 was always the same‘Kill the German!’ An army of resistance and self-defense had imperceptibly become an army of ferocious vengeance. And here our great victory began to turn into a moral defeat that imperceptibly appeared in 1945.”63

58 Rabichev, “Voina vse spishet.”

59 Russkii arkhiv: Velikaia Otechestvennaia. Bitva za Berlin (Krasnaia armiia v poverzhennoi Ger­manii) 15, pts. 4–5 (Moscow: Terra, 1995), 246.

60 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 82.

61 Plimak, Na voine i posle voiny, 41–43.

62 This refers to the publication of Aleksandrov’s article in Pravda on 14 April 1945. See n. 15.

63 Samoilov, Pamiatnye zapiski, 286.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 645

 

Of course, not all officers were indifferent to what their comrades-in-arms did. Kopelev was told that the commander of the division, Colonel Smirnov, per­sonally shot a lieutenant who, in a gateway, “formed a line to a German woman held on the ground.” Kopelev sat in military prison with a battalion commander, a senior lieutenant of the guard, Sasha Nikolaev from Gor´kii. Nikolaev had shot a sergeant, a cavalier of the Order of Glory, who had tried to rape an underage girl. The sergeant was drunk, behaved aggressively, and reached for his automatic. Nonetheless, he was considered the best intelligence officer in the regiment and was presented for a second Order of Glory; and the senior lieutenant was charged with exceeding the bounds of necessary self-defense.64 Elsewhere, Kopelev de­scribes an argument between a “captain-marauder” who pointed out the justice of revenge and cited the reliable Ehrenburg, and a senior lieutenant-sapper, one of the “severe youths of the great war.” The sapper also relied upon internationalist clichés in the press, but as if he was really convinced of what he said: “How can one speak of revenge on the Germans? That is not our ideologyto take revenge on a people.” Marauders, he said impassionedly, should be shot on the spot.65

So who was ultimately responsible for the moral decline of the army (at least its active part) in 1945? Kaufman’s answer is simple and wholly in the spirit of the “children of the 20th Congress”: Stalin. Although the military devastation of Germany was advantageous for Stalin, its “moral destruction” was not. “This destruction would signify the victory of the idea of freedom and the necessity of satisfying in our state’s domestic policy the hopes to which the war gave birth for the Russian nation… . [B]y introducing organized forms of marauding and force, Stalin created something like national collective responsibility of amorality [nechto vrode natsional´noi krugovoi poruki amoralizma], and reduced the idea of internationalism to phraseology once and for all, in order to deprive the nation of the moral right to the realization of freedom.”66 Kopelev, also in retrospect, wrote that the command specially approved of pillaging“ ‘sacred revenge’ should have distinguished the Soviet people from foreigners.”67

Stalin knew about the use of force against the civilian population in Ger­many. The leadership of the People’s Commissariat of Internal Affairs (NKVD) informed him about this in sufficient detail. Thus Beria reported in a secret communiqué of 17 March 1945 that “many Germans are declaring that in East Prussia all the German women who remained in the rear were raped by Red Army soldiers.” As if “recording” such an assertion by the Germans, Beria also brought forth concrete examples, confirming that they were not groundless. Germans spoke of group rapes by Soviet soldiers of all females, from underage girls to old women. The most outrageous case was the one recorded by the operational-mil­itary group of the NKVD in the township of Spaleiten. NKVD employees noted

64 Kopelev, Khranit´ vechno, 1: 149, 340.

65 Ibid., 112–15.

66 Samoilov, Pamiatnye zapiski, 287.

67 Raisa Orlov and Lev Kopelev, My zhili v Moskve: 1956–1980 (Moscow: Kniga, 1990), 120.646 OLEG BUDNITSKII

 

during the filtration of the civilian population that 3 women and 12 children had cuts across their right wrists. These were the marks of a collective suicide attempt.

As one of the women recounted, on 3 February, when advance units of the Red Army entered the town, Red Army troops dragged her out in the courtyard, where she was raped in turn by 12 soldiers; other soldiers at the same time raped her neighbors. That same night, six soldiers entered the cellar and raped women in front of their children. On 5 February there were three rapists, and the next day eight drunken soldiers not only raped women but beat them as well. An NKVD officer recorded the testimony of the woman: “Under the influence of German propaganda about how the Red Army torments Germans, and having seen actual tormenting of them, we decided to kill ourselves, so on 8 February we cut the right wrists of ourselves and our children.”68 According to the account of one of the local residents, two German women who had been raped several times killed themselves in the attic of his house. Around ten suicides were registered in connection with the evacuation from the frontline region in the city of Grants on 18 and 19 February. “Suicide by Germans, especially women, has become more widespread.”69

However, a decree from Stalin about changing the relationship toward Ger­man POWs and the civilian population followed only a month later, on 20 April. It said that it was necessary “to treat the Germans better” and explained: “A more humane attitude toward the Germans will make carrying out military operations in their territory easier and without a doubt reduces the Germans’ stubbornness in defense.”70

Stalin was Stalin, but enough “human material” was required to create “col­lective responsibility of amorality.” War, especially such a war, does not make anyone better; however, one should not forget the quarter-century of violence and the glorification of violence, the cruelty of authorityand the part of the population that supported itin relation to its own people. The “later” Samoilov (Kaufman) contended that the “people of Germany might have suffered even more, were it not for the Russian national characterthe lack of spite, the lack of vengefulness, love of one’s children, warmth, the absence of a feeling of supe­riority, the remnants of religious and internationalist consciousness in the very thick of the soldier masses.” He also remarked that “the innate humanism of the Russian soldier showed mercy to Germany in ’45.”71 But this judgment seems more likely a tribute to the Populist tradition of the Russian intelligentsia than a reflection of reality. It is completely contradicted by his description of the new urban environment of the 1920s–30s.

68 A secret report from L. P. Beria to I. V. Stalin and V. M. Molotov about the dishonorable behavior of soldiers of the Red Army in Lubianka: Stalin i NKVD–NKGB–GUKR “Smersh.” 1939–mart 1946 (Moscow: Mezhdunarodnyi fond “Demokratiia”; Materik, 2006), 503.

69 Ibid., 503–4.

70 Russkii arkhiv: Velikaia Otechestvennaia: Bitva za Berlin, 221.

71 Samoilov, Pamiatnye zapiski, 287.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 647

 

Kopelevwho was one of the first in the Russian literature to describe the marauding violence and the murder of peaceful residents committed by fighters and commanders of the Red Army, and who tried to oppose it and was sentenced to ten years in the camps for “bourgeois humanism”nonetheless did not distin­guish himself from his comrades-in-arms.

The battle goes on outside the city [Allenstein]. And we collect trophiesBe­liaev, along with me and a petty thief sergeant and other marauders. We are all together. The general at the station, ordering the collection of suitcases, and the lieutenant sapper, who believes in internationalism, and the tank driver, chased out of the unit, and all those who cross there, who crawl along the snow in black patches of explosions, and those who storm Königsberg, who shoot, die, shed blood, and those in the safe army reserves who drink, build up their courage, and pinch broadswe are all together. Honest and base, brave and cowardly, good and cruel… . We are all together, and there is no way and no time to get out of it. And glory is not separate from shame.72

Yet Kopelev, Kaufman, and Slutskii tried, to one degree or another, to oppose the wave of senseless violence. This was illogical, given the principle of “repayment,” in light of the fact that they were all Jews.

Jews?

Nearly all the authors of the letters, diaries, and memoirs that have served as the sources for this article were Jews.73 They were all Soviet Jews, who had had the chance to join the new internationalist majority. They made use of that chance, too, in most cases not even thinking about what was happening to themand what was happening to their people. Grossman, who belonged to another gen­eration, was an exception. He was born and spent his childhood in the “Jewish capital” of Berdichev, where his mother lived and was killed by the Nazis.74

72 Kopelev, Khranit´ vechno, 1: 146.

73 In writing this article, I did not make any particular selection of memoirs by the ethnic origin of their authors. Evidently, such a notable predominance of Jews among the authors of frontline diaries and memoirs is explained to a significant degree by the higher level of education of Jews in comparison with soldiers of other nationalities. Thus, in accord with the USSR census of 1939, of 1,000 residents those (of both sexes) with a secondary-school education among Jews was 268.1, among Ukrainians 82.1, among Russians 81.4; those with a higher education among Jews were 57.1, among Russians 6.2, and Ukrainians 5.1. Of 1,000 men those with a higher education among Jews was 69.5, among Russians and Ukrainians 8.8. In absolute numbers, there were more Jews with a higher education than Ukrainians, and only 3.5 times fewer Jews with a higher education than Russians, even though Russians outnumbered Jews by 33 times. See Vsesoiuznaia perepis´ naseleniia 1939 goda: Osnovnye itogi, ed. Iu. A. Poliakov et al. (Moscow: Nauka, 1992), 57, 86.

74 Grossman’s works on “Jewish themes” came out under that name in two volumes in Jerusalem in 1985 and were reprinted in 1990. See also John and Carol Garrard, The Bones of Berdichev: The Life and Fate of Vasily Grossman (New York: Free Press, 1996).648 OLEG BUDNITSKII

 

A 15-year-old Kaufman recalled that in his early childhood his father told him various stories from the Bible and tried to instill in him a “spirit of na­tionalism.” These efforts were, however, unsuccessful: “little of the nationalist developed in me, although I wasn’t without a feeling of national pride and self-esteem.”75 “In essence, I didn’t have a people,” the grown-up Kaufman lightly asserted.

The spirit of Jewry was alien, incomprehensible, and distant from me. By con­viction I was an internationalist, and in spirit … also. Yet something brought me close to this people. I was certain that if some sort of misfortune befell them, I wouldn’t abandon them and that I would boldly accept any suffering with my brothers… . Yet still that people was distant from me. The expansive Volga song touched my heart more than the doleful and heartrending songs of my people. The language of my people is not my language, their spirit is not my spirit, but their heart is my heart.76

In contrast to his father, who “didn’t make a judgment about the nation, but simply belonged to it,” Kaufman judges the “Jewish nation.” He judges it as an outsider, from the perspective of “Russian Jews,” who are more Russian than Jewish, who no longer go to synagogue but do not yet attend churchalthough later a significant number of them would.77 Discussing the issue of Jews and his father many years later, Kaufman wrote: “I speak of his [emphasis addedO.B.] nation.”78

Kopelev “never practiced the Jewish religion, didn’t know the Jewish lan­guage, and didn’t feel like or consider himself to be a Jew.” He identified himself as a “Russian of Jewish origins;” he was a Jew “by the formula of Tuvim”: his kinship with Jews was defined not by the blood which runs through veins but by by the blood that flows out of them. Kopelev felt obliged to declare his Jewish­ness by the “cruel, mass antisemitism” in the USSR. Kopelev spoke about this subject in the late 1970s.79 In 1945, as well as later, he professed international­ism. He explained antisemitism, whose growth from 1942 on Kopelev could not have ignored, as the natural exacerbation of class and national contradictions during the war, which were complicated “by the necessity of national and more particularly great-power patriotic propaganda, which was both a tactical and a strategic necessity.”80 Even in the camps he firmly believed in the “approaching communism and in eternal Russia.” In 1948, Kopelev’s friends in the sharashka

75 Samoilov, Podennye, 1: 47 (29 November 1935).

76 Ibid., 61 (6 March 1936).

77 See Judith Deutsch Kornblatt, Doubly Chosen: Jewish Identity, the Soviet Intelligentsia, and the Russian Orthodox Church (Madison: University of Wisconsin Press, 2004).

78 Samoilov, Pamiatnye zapiski, 54.

79 Orlova and Kopelev, My zhili v Moskve, 190: an interview for German television on 26 June 1979.

80 Kopelev, Khranit´ vechno, 2: 196–97, 16.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 649

 

(a special camp in which scientific research work was carried out), Dmitrii Panin and Aleksandr Solzhenitsyn, criticized him for not wanting to recognize himself “as a Jew above all,” and they did not agree with Kopelev’s self-definition as a “Russian intelligent of Jewish origins.”81

None of our protagonists observed any sort of Jewish traditions. Itenberg told his wife that on Red Army day there was “red wine and roast pork (which I’m especially fond of).” A month later, he wrote: “The food now is very good, roast pork with potatoes predominates, and I don’t need anything else.”82 Kaufman notes in his diary a memory about a simple joy at the front: “We spent the night … having stuffed ourselves with pork and having drunk our fill of milk.”83 Kaufman’s religious ancestorshis grandfather and especially his great grandfa­ther, who abandoned his family and went to die in Palestineprobably would have spun in their graves having learned how their non-observant descendant violated custom.

All of them, of course, knew about the Nazis’ extermination of the Jews. Many lost close relatives. Itenberg’s grandfather remained in Gomel´ to guard their home, not believing stories about German brutalities. The house was saved, but his grandfather was killed.84 Kaufman noted the terrible story of the Łódź ghetto in his diary.85 Pomerants also knew about the extermination of the Jews. But as he acknowledged himself, this did not deeply affect him. He was both a “Russian” and a resident of the capital through and through: “The army Russian ‘we’ also affected my initial understanding of the genocide. It was spoken about as if of someone else’s sorrow. I, too, saw it as someone else’s sorrow. I thought of those who had perished as shtetl Jews [mestechkovye evrei ]that is, those who weren’t like me. I felt bad for them, of course, but as if for someone else.” Pomerants hoped that the majority of urban, Jewish intelligenty had managed to evacuate. In general, in a war where millions of people were dying, there was no point in distinguishing by nationality among those who perished. It already “got to him” when he was returning from Germany, in Majdanek, “near a mass of children’s shoes heaped in a pile”: he “felt for those who perished as for his own children and for the first time fully experienced the words of Ivan Karamazov about little children who weren’t guilty of anything.”86

In one instance General A. D. Okorokov said to Kopelev, with respect to the denunciation written about him after his trip to Naidenburg and Allenstein (see below): “But you’re a Jew after all. How can you love the Germans so much? Don’t you know what they’re doing to the Jews?” Kopelev answered, “What do you mean, ‘love’? I hate the fascists, but not as a JewI haven’t had occasion to

81 Kopelev, Utoli moia pechali (Moscow: Slovo, 1991), 46.

82 Itenberg, letters to his wife, 26 February and 16 March 1945.

83 Samoilov, Podennye, 1: 208 (4 February 1945).

84 Itenberg, interview, April 2007.

85 Samoilov, Podennye, 1: 208 (10 February 1945).

86 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 158.650 OLEG BUDNITSKII

 

think about that very oftenbut as a Soviet person… . As a person from Kiev and Moscow, but above all as a Communist. That means my hatred could not be expressed in raping women, in marauding.”87 In the fall of 1942, when Kopelev asserted that it would be necessary to shoot a million or a million and a half Nazis to “tear out all the roots of Hitlerism,” a coworker ascribed his cruelty to the fact that he was a Jew and therefore hated all Germans.88 In 1945, he was obliged to demonstrate that he, a Jew, was faithful to the internationalist doctrine of the party. He apparently did not suspect that the party had changed doctrine, even though its adoption of a new state anthem was a clear reflection of this change: as of 1 January 1944, the Soviet Union woke up to the sounds not of the “Inter­nationale” but to the music of Aleksandr Aleksandrov.

Kopelev’s behavior was so unusual for his environment that the denunciation of him, directly inspired by his superior and written by someone who considered him a friend, stated that as a child Kopelev was raised in the family of a Ger­man landlord.89 With the goal of “instructing”or perhaps as a provocationKopelev’s immediate superior, Zabashtanskii, described his trip to Majdanek and asserted that the tap of the gas chamber was turned not by Hitler or Goebbels but by ordinary Germans, since only Jews were liquidated at the camp. Having exploded with anger about this “chauvinistic speculation on corpses,” Kopelev spoke of “his kin” shot at Babi Yar in Kiev and about how in Oster they hanged everyone with his family name; and with regard to his only brother, who had disappeared without a trace, Kopelev hoped that he died in battle, “because if he was captured, then he was gassed there in Majdanek.” “But I hate all fascists and I can’t hate an entire people.”90

They really were genuine Soviet people. The problem was that the concep­tion of a genuine Soviet person had changed. Not everyone managed to notice this.

Sometimes our protagonists had occasion to discuss the “Jewish question” with Germans. Itenberg, who did not pass up a chance to practice his German and often spoke with prisoners, asked them: “Why do Germans dislike Jews?” “And a 36-year-old Fritz, a gardener by trade, began to talk to me about it with enthusiasm and to my joy I understood [by “to my joy,” Itenberg meant that he could make sense of the German]: ‘When Hitler came to power, the majority of banks, enterprises, factories, and other commercial establishments were owned by Jews, and to seize all that, they began to shoot the Jews and put Germans in their place.’ Is that close to the truth?” This is how Itenberg wrote his parents, as if try­ing to find a “materialist” explanation for the Nazis’ extermination of the Jews.91

87 Kopelev, Khranit´ vechno, 1: 163–64.

88 Ibid., 286–87.

89 Ibid., 162–63.

90 Ibid., 295–97. About the death of Kopelev’s relatives, see Kopelev, Utoli moia pechali, 289–91.

91 Itenberg, letter to his parents, 13 August 1944.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 651

 

Gel´fand, half a year after the end of the war, recorded a conversation he had had with a German woman whom he had literally picked up on the street.

She spoke of Jews with contempt—she acquainted me with race theory. She prattled on about red, white, and blue blood. This irritated me, and everything within me objected. The ignorance of this and other younger German women roused my indignation, which I hastened to tell her. I even tried to convince her that all people had the same blood, red and hot, wherever they were from, and that fairy tales about some sort of “noble Aryan blood” were a complete fabrication and the obscurantism of talentless fascist theorists of the Rosenber [sic] type [!]. But she couldn’t understand this.92

Disagreements on the race question, however, did not prevent Gel´fand from making an effort (this time, unsuccessfully) to seduce the woman.

Soviet officers were surprised to encounter living German Jews in Berlin and its outskirts. In Berkenwerder, Kaufman met four German Jews: “Their fate was awful. However, the vitality of these Jews was striking. They say that around 2,000 Jews are hidden in the outskirts of Berlin.” The next day he met another Jewish familyactually, a mixed family. He was surprised to see that the Jewish wife continued to wear the yellow star with the word Jude on it. When he asked why, she answered that it was a “good thing now.” Thus Kaufman concluded, “A sign of shame had become a kind of passport for them.”93

At the end of April 1945, the staff of the corps in which Anatolii Aronov served was based at Wilhelmstrasse in Berlin. On the very first day, the major noticed a “skinny woman in dark glasses, a black overcoat and black scarf” in the courtyard, staring fixedly at him. The next day the woman made a decision, went up to Aronov and held out to him a scrap of paper with a Star of David drawn on it. “Having recognized” the Soviet officer as a Jew, she decided to “reveal herself.” The worn-out, graying woman who appeared old in fact turned out to be 16. In 1940, her family had been deported to Poland. Frau Kreber, with whom the girl had learned to play the piano, hid her in the pantry of her apartment for five years. The girl wanted to hang herself, but it was not possible to do that without exposing her music teacher. Her hope for the future was tied to relatives who lived in America. Major Aronov never saw her again.94

In Berlin, Elena Kogan met Doctor Bruk, a dentist. He lived under an as­sumed name, and his former student and assistant Käthe Häuserman and her sister helped hide him. The piquancy of the situation lay in the fact that Häuser­man now worked as an assistant to another dentist, Professor Blashke, Hitler’s personal dentist.95 Gel´fand spent time in postwar Berlin with the Rischovsky

92 Gel´fand, Dnevniki 1941–1946, 23 November 1945, Fürstenberg.

93 Samoilov, Podennye, 1: 218 (24 and 27 April 1945).

94 Rybakov, Roman-vospominanie, 103–5.

95 Rzhevskaia, Berlin, mai 1945, 177–78.652 OLEG BUDNITSKII

 

family, German Jews, and surreptitiously “exchanged kisses” with their eldest daughter, Elsa.96 But the meeting of German Jews with their Soviet brethren did not always bring happiness or even understanding. Michael Vik noted that the senior lieutenant-translator of the command was ashamed of his Jewishness and tried to hide it. He responded to the Jewish attestations of Vik and his family by stating, “Everyone knows that Hitler killed all the Jews; and since, despite that, you’re still alive, that means you collaborated with the Nazis.”97

Few of our protagonists discussed the liquidation of the Jews. Nazism was an absolute evil; for most people the time had not yet come to think about its origins, essence, and politics. Only Kaufman, in the context of his “theory” about Hitlerism as the apotheosis of Bürgertum, of the petty bourgeoisie, logically de­duced the motives for the destruction of the Jews: “The Burger hates the Jewish shopkeeper, Hitler destroys all the Jews. The Burger considers himself and his wife the most well-ordered Burgers in the world. Hitler screams that only a na­tion of Burgers is fit to exist on earth.”98 In an obvious attempt to wound this “nation of Burgers,” Kaufman, “for fun,” told Germans he met around Berlin that he was a Jew: “They were terribly glad, as if I weren’t a Jew but a rich uncle who was also about to die.”99

It seems what worried our protagonists most was not the Germans’ attitudes toward Jewswith them “everything was clear”but the attitudes of their fellow countrymen, their comrades-in-arms, as the purported internationalism of the Soviet people began to evaporate before their eyes (if it had ever existed beyond the confines of a narrow circle of the urban intelligentsia).

With the exception of Grossman, Boris Slutskii was undoubtedly the most worried about the fate of Jews and the Jewish question. He recorded the “story of the Jew Gershel´man” about his travels in occupied territory, including what was most bitterhow his former coworkers, neighbors, acquaintances, and even his brother-in-law (Gershel´man was married to a Russian woman) not only did not want to give him refuge but tried to hand him over to the Germans. Gershel´man survived. He survived, of course, because he was helped by a wide variety of people. However, his conclusionthat “those who helped me were ten times greater in number than those who sold me out”was not very inspiring. This was in part because in the story Slutskii recorded that those who helped were far from being ten times greater in number, and in telling the story of his travails to an officer he barely knew, although a Jew, Gershel´man should have reached the “correct” conclusion. What was important was something else: Gershel´man’s storylike many other stories of this sort, most of them with a sad endingun­dermined certainty in the “internationalism” of the Soviet people. Before the war,

96 Gel´fand, Dnevniki 1941–1946, 17 and 19 October 1945.

97 Vik, Zakat Kenigsberga, 192.

98 Samoilov, Podennye, 1: 218 (17 April 1945).

99 Ibid., 218 (23 April 1945).THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 653

 

Gershel´man, in his own words, had completely forgotten that he was a Jew.100 He was reminded of it during the war, and not only by the Nazis.

Slutskii clearly recognized this. “In Austria I ran into a different attitude of the Russian toward the Jew,” he wrote right after the optimistic close of Gershel´man’s story. He then tells the story of a Viennese Jewess, who was hid­den for two years by Styrian peasants out of “peasant decency” and pity for her three-year-old son. “She was a colorless woman, with slack skin and dull red­dish hair. It always seemed to me that there couldn’t be any racial commonality between cheerful Odessans and the rickety Litvaks, that one group came from the swarthy victors of Canaan and the others from poor Philistines weakened by slavery.” Here is her story: “I often listened to the radio and knew the Red Army well. I waited for you. In my entire life I had made love to only one man. And now I have to sleep with every soldier who passes through the village. Upon his first request.”101 The story is not very unusual for those days. It is interesting (if that term is appropriate for such a story) not in itself but for the interpretation that Slutskii gives to it. The soldiers compelled the woman to sleep with them not at all because she was Jewish. It is unlikely they concerned themselves with details, since the woman spoke German. For them, she was AustrianGermanand one could do with them what one liked. Yet Slutskii clearly, painfully sensed how the Russians’ attitude toward Jews had changed (or appeared clearly during the war).

He tried to find a rational explanation for this. In his words, the “Russian peasant established an inarguable fact: he fought more than anyone, better than anyone, more faithfully than anyone.” Moreover, the state decided to play the patriotic card (which could easily become the nationalist card). “The war brought us the wide dissemination of nationalism in its basest, aggressive chauvinistic variety,” Slutskii noted. “The calling up of the spirits of the past proved a danger­ous procedure.” A variety of peoples of the Soviet Union met one another during the war. These included the illiterate or barely literate residents of Central Asia or the Caucasus mountains, who did not understand Russian and were unable to handle military technology. “The peoples … became acquainted with one another. They did not necessarily improve their opinion of one another after this acquaintanceship.”102 “There was internationalism, then it became international­ism minus the Fritzes; now the shining legend that ‘there weren’t bad nations, but bad people and classes’ was finally destroyed. The minuses had become too numerous.”103

Jews occupied a special place on this scale of mutual antipathy, which with time was nonetheless transformed into a fighting comradeship. It seems that this transformation of hostility to comradeship affected the Jews least. Grigorii Pomerants’s Order of the Red Star was stolen in the hospital (in the officers’ unit!).

100 Slutskii, O drugikh i o sebe , 107–17.

101 Ibid., 117–18.

102 Ibid., 118–21.

103 Ibid., 120.654 OLEG BUDNITSKII

 

There was probably “nothing personal” in this. The order fetched 10,000 rubles on the black market. A captain, a “Russified Bashkir,” however, came up to him and began to explain that it was perhaps not Pomerants himself who deserved such an insult but Jews in general. The captain heard from senior officers with whom he lay in the same hospital unit that after the war there would be an “anti-Jewish revolution,” because there were no Jews on the front, “but in the rear, the Fifth Ukrainian Front took Tashkent.”104

“A thousand Jews on the front had a distinct feeling that the military ser­vice of their people was inadequate, that what had been done was insufficient,” Slutskii noted, as if agreeing with those who accused the Jews. “Shame and anger were directed at those who brought attention to this, and through self-sacrifice some sought to make up for the absence of their timid compatriots at the front.”105 This was a clearly expressed “Jewish complex,” not alien to Slutskii himself. He explained the absence of Jews in the infantry by noting, first, that they had a higher educational level and, second, that from 1943 on the infantry was filled with peasants from liberated regions, where Jews had simply been obliterated. These uneducated infantrymen gave in more easily to Nazi propa­ganda, given the absence of Jews at the front. At the same time, Jews made up a significant share of the artillery, sapper, and other technical units, which were overwhelmingly proletarian in composition. This encouraged the development of philosemitism in certain types of units. Antisemitism “gradually declined to nothing” in the officer corps as well, where Jews were valued as staff officers, artillerists, political workers, and engineers.106

Clearly these were entirely logical mental conclusions; for example, no objec­tive data testified to “philosemitism” in “proletarian” technical units, no “assess­ments” of the attitude toward Jews among officers were made. One thing was clear: “proletarian internationalism” was shaken; and Slutskii, a major in the Red Army and a Communist, did not want to reconcile himself to this at all. The pre­cise and sharp observer in him starkly coexisted with the quasi-Marxist “theorist.” While clearly presenting a picture of the destruction of European Jewry, indepen­dent of the class status of those being killed, Slutskii still related the following story: “One of the few Jewish men who returned to Sombor [YugoslaviaO.B.], the son of a rich merchant, gave his property to the Communist Party of Yugosla­via. It was said that his sister protested vehemently. This example characterizes the existence of two currents in contemporary Jewish lifethe builders of capitalism and its destroyers.”107 In actuality, Jews in 1945 were not divided by the issue of one’s attitude toward capitalism. They were divided into two unequal parts: those who survived and those who did not. The former were in the minority.

104 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 156.

105 Slutskii, O drugikh i o sebe, 122.

106 Ibid., 122–23.

107 Ibid., 128.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 655

 

A sense of the “inadequacy of the military achievement” of Jews, which tormented Slutskii, had no real basis. Antisemitic attitudes, which grew stronger at all levels of Soviet society during the war, could be explained in a number of ways, but not by the absence of Jews from the front. Official data from the Ministry of Defense puts the number of deaths among Jewish servicemen at 142,500. In absolute numbers, a larger “blood contribution” to victory was made by Russians, Ukrainians, Belorussians, and Tatars, whose numbers exceeded the size of the Jewish population. It should be kept in mind that less than one-third (30.2%) of the Jewish population lived in territories not occupied by the Nazis during 1941; and exactly the same proportion (30.2%) lived in territories seized by the Nazis in the period of June through August of that year. The overwhelm­ing majority of the latter were killed. Another 39.6 percent of Soviet Jews were located in territories occupied between August and November 1941. How many of those managed to evacuate is not known. The Nazis also seized territories with a considerable Jewish population later, in 1942. Overall, the losses of the Jewish population (including those who lived in territories annexed by the USSR in 1939–40) totaled 2,733,000 or 55 percent of the entire Jewish population of the USSR in June 1941. This accounts for over 10 percent of all demographic losses in the USSR during the Great Patriotic War. Considering that more than half of the Jewish population was exterminated by the Nazis, our calculations suggest that Jews who perished at the front constituted over 6 percent of the remaining Soviet Jewish population.108 Jews were not distinguished by “timidity,” judging by the number of those decorated with orders and medals during the Great Patriotic War. Their number reached 141,502 people; by this measure, Jews were surpassed only by Russians, Ukrainians, and Belorussians.109

Major Slutskii overcame the Jewish “military complex” later, although not in prose, but in verse. His well-known poem was entitled, “About the Jews”:

Jews don’t plant any crops,Jews do deal in their shops,Jews prematurely go bald,Jews grab more than they’re owed.

108 G. F. Krivosheev, ed., Rossiia i SSSR v voinakh XX veka: Poteri vooruzhennykh sil (Moscow: OLMA-Press, 2001); Vsesoiuznaia perepis´ naseleniia 1939 goda, 57; M. Kupovetskii, “Liudskie poteri evreiskogo naseleniia v poslevoennykh granitsakh SSSR v gody Velikoi Otechestvennoi voiny,” Vestnik Evreiskogo universiteta v Moskve, no. 2 (9) (1995): 152, table 9; Mordechai Altshu­ler, Soviet Jewry on the Eve of the Holocaust: A Social and Demographic Profile (Oxford: Berghahn Books, 1998), 16–18.

109 “Spravka Otdela po uchetu i registratsii nagrazhdennykh pri Sekretariate Prezidiuma Verkhovnogo Soveta SSSR o kolichestve nagrazhdennykh ordenami i medaliami SSSR za vremia Velikoi Otechestvennoi voiny [15 maia 1946 g.], Gosudarstvennyi arkhiv Rossiiskoi Federatsii (GARF) f. R-7523, op. 17, d. 343, ll. 11–12. The document was presented by L. S. Gatagova.656 OLEG BUDNITSKII

 

Your Jew’s a conniving bastard;He’s not much good in the army:Ivan in a trench doing battle,Abram doing trade at the market.

I’ve heard it since I was a child,and soon I’ll be past any use,but I can’t find a place to hidefrom the cries of: “The Jews, the Jews!”

Not a single deal have I pulled,never stolen, and always paid,but I bear this accursed bloodwithin me like the plague.

From the war I came back safe,So as to be told to my face:“No Jews got killed, you know! None!They all came back, every one!”110

“Jewish revanche” in Germany occurred unexpectedly, although participants in the action themselves were the last ones to think of it in precisely these terms. Elena Kogan was part of the group that was tasked with finding Hitler, or what remained of him. After the discovery of the remains, for a time she kept Hitler’s teeth, which were placed in a box that had held perfume or cheap jewelry (there was no safe on hand). Not for a moment could she take her eyes off the box, which contained the only incontrovertible proof of the identity of the burned body discovered in the courtyard of the Reichskanzlerei, and of Hitler. Kogan was annoyed that she had to drag around the box with Hitler’s teeth under her arm the whole time; it was inconvenient.111

The pathology examination of Hitler’s body was carried out under the su­pervision of the chief forensic expert of the First Belorussian Front, Lieutenant-Colonel Faust Iosifovich Shkaravskii.112 Even in his worst nightmare the Führer, who expended so much energy on the extermination of the Jews, could not have foreseen that his burned corpse would be opened up by a Jew with the symbolic name of Faust, and that a Jewish woman would drag his teeth around under her arm and, moreover, would be annoyed that they interfered with her celebrating the capitulation of the Third Reich.

110 Boris Slutskii, Stikhi raznykh let: Iz neizdannogo (Moscow: Sovetskii pisatel´, 1988), 121. Trans­lation from Boris Slutsky, Things That Happened, ed. and trans. G. S. Smith (Moscow: Glas, 1999), 185.

111 Rzhevskaia, Berlin, mai 1945, 171–73.

112 Ibid., 164–66.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 657

 

The “Package Campaign”

On 26 December 1944, Stalin approved a decree for organizing the receipt and delivery of packages from Red Army soldiers, sergeants, officers, and generals from active fronts to the country’s rear. The sending of packages was permitted not more than once a month in the following amounts: for a rank-and-file soldier and sergeant 5 kilos, for officers 10 kilos, and for generals 16 kilos.113 The signifi­cance of the decree was obvious: the possibility of sending home “trophies” was supposed to serve as a stimulus for the campaign in Europe. It was, among other things, a means of countering German propaganda, which posed the question: “Why fight on foreign soil?” It also drew the attention of Red Army troops “to the imagined and real advantages of European life.”114

Private Vasilii Churkin saw the decree, which appeared on “crossing into German territory,” as equivalent to an “approval of marauding.” Viewed from another perspective, this decree, which in Churkin’s estimation was “no good,” was justified by the fact that “every month the German soldier was allowed to send home a package of 16 kilograms from the territories they had seized.”115 “The popularization of the war by means of the ‘package campaign’ deeply nause­ates me. Was it necessary, in avenging the scoundrel, to resemble him?” Kaufman asked rhetorically.116 Slutskii noted that a “revolutionary leap” in terms of ma­rauding took place after the authorization of sending packages.117

Describing what he had seen the night after the taking of Gumbinnen, from which the German population had fled, Efraim Genkin wrote on 22 January 1945, “Our people, like a horde of Huns, threw themselves on the houses.”

Everything is burning; down from feather pillows flies in the air. Everyone, from the soldier to the colonel, drags goods. In a matter of hours, wonderfully furnished apartments, the richest homes, were destroyed and now look like a dump, where torn pictures are mixed up with the contents of broken jars of jam… . This picture provokes repulsion and horror in me… . It’s vile to look at people digging in someone else’s goods, greedily grabbing everything they can get their hands on. At the same time, the stimulus to this, to a certain degree, is the permission to send packages back home. It’s vile, disgusting, and base!!! This is just like the Germans in Ukraine.118

113 Russkii arkhiv: Velikaia Otechestvennaia. Prikazy narodnogo komissara oborony SSSR (1943–1945 gg.), 13, pts. 2–3 (Moscow: Terra, 1997), 344–48.

114 Slutskii, O drugikh i o sebe, 35.

115 Churkin, Dnevnik opolchentsa, 6 February 1945.

116 Samoilov, Podennye, 1: 211 (20 February 1945).

117 Slutskii, O drugikhi i o sebe, 96.

118 Sokhrani moi pis´ma, 281. Genkin, however, also saw a “second side” of the matter: “Crucified German city! It answered for the torments of thousands of our Russian brethren, turned into ashes by the Germans in 1941.”658 OLEG BUDNITSKII

 

Itenberg interpreted the decree completely differently, having seen in it a just rendering of accounts: “Now there is a directive: you can send packages from the front, so I’ll do so at the first opportunity when I can send something. Now the time is over when packages to Germany were stuffed to overflowing with our Russian things, now it’ll be the other way around. Women with simple Russian namesNina, Marusia, Tonia, and many otherswill receive packages from beloved husbands, fiancés, and friends; they will rejoice in the victories of the Red Army and curse our enemies.” He wanted to get to Prussia as quickly as possible, while “there were still some trophies there.”119 The first German city that Itenberg reached was Gumbinnen. It was several days after advance units had seized it. Considering what has been discussed above, there was little in the way of trophies there. According to Itenberg, all that remained in the houses were the “skeletons of furniture.” The upholstery had been expertly cut off.120

Lieutenant Gel´fand had no doubts about the “package” decree: “No one prevents anyone from taking and destroying what the Germans had stolen from us earlier. I am completely satisfied.” Gel´fand was taken aback only by the bar­baric attitude of his comrades-in-arms (with whom, by the way, he had a very unfriendly relationship) toward classical German culture. His company com­mander smashed a bust of Schiller and “would have destroyed Goethe as well if I had not ripped it from the hands of this madman and buried it, having wrapped it in rags.” “Geniuses cannot be equated with barbarians,” the commander of the platoon mused, and to destroy their memory is a great sin and disgrace for a normal person.”121

Three days later, instead of relaxing Gel´fand had to spend his nights “empty­ing bags of superfluous trophy goodsit wasn’t possible to carry it all.” He was a successful marauder; and dozens of watches, which served as small change, passed through his hands. Most did not work, but for the soldiers they were still valuable.122 The command approved of the seizure of goods and pillaging. As soon as Gel´fand’s unit established itself on the west bank of the Oder, the command gave orders to “check the houses.” Gel´fand’s take consisted of a fountain pen, a pack of playing cards in a case, a regular watch, and a silver watch chain. True, the watch he found was immediately taken by the commander of the neighbor­ing company.123

Kaufman describes a similar, though larger-scale picture of the “expropria­tion of the expropriators.” Not far from Berlin, in Strausberg, already at the very end of the war, the commander of a reconnaissance company ordered soldiers sitting in trucks crammed with goods to place trophies on the ground and return to their units. A group of officers, having lain in wait for the return

119 Itenberg, letters to his wife, 18 January and 10 February 1945.

120 Itenberg, interview, April 2007.

121 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 30 January 1945.

122 Ibid., 3 February and 1 March 1945.

123 Ibid., 3 April 1945.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 659

 

of the rank and file from their looting campaign, dug into the pile of overcoats, suits, underwear, radios, and accordions and began tying up the better items into packages. Colonel Savitskii, who was the most senior in rank, could not carry away everything that caught his eye and on top of this ordered that the biggest accordion be sent to him. The effort to palm off a smaller instrument on him was unsuccessful, as Savitskii had counted up all the buttons on his preferred accordion and had found that it had more.124

Watches, together with alcohol, were the hardest form of currency among the victors. In a villa outside Berlin where Grigorii Pomerants and his comrades were quartered, there were no clocks left, aside from a two-meter-tall grandfather clock. “We’ll publish a law so that smaller clocks aren’t produced,” Ruth, the owner of the villa, joked bitterly, “because your guys stole all the rest.” One of Ruth’s friends complained about the Soviet Militärfrauen [military girls]. “The male soldiers robbed her in a straightforward fashion: they grabbed food, wine, and watches. But the Militärfrauen immediately figured out where she hid the jewelry, felt the matreshka on the teapot, and uncovered everything.” Frau Ruth teased Pomerants “about the dictionary of the Russian soldier”: Ring, Ohr, Rad, Wein [ring, watch, bicycle, wine].125 These were the “blue chips” of the exchange market.

Even urban residents from well-to-do families of the USSR first had the opportunity to try out many things that were ordinary for Europeans only in Germany, even if they might have seen them before. Gel´fand learned how to ride a bicycle on the outskirts of Berlin on 22 April 1945, as he noted precisely in his diary.126 Bicycles were highly valued by the victors. There were not enough for everyone, and thus for these trophies one had to go head to head. Itenberg, already demobilized at the end of 1945, left for home with a bicycle, although he did not quite get it all the way back: he went by steamship; and courteous German machinists fixed it up on the tender, from which it was taken. Itenberg had no doubt that “our guys” had stolen the bicycle.127

Itenberg generally had little luck with trophies. His only booty was a set of dinnerware. It was buried by residents who had fled, but Red Army troops dis­covered the hole and dug it up. Itenberg wrote to his wife: “Even I didn’t stand firm and took for myself ten plates, six of which were the same, with a wonderful drawing, a crystal carafe and five wine glasses, one of which was broken; then I took another two little cups with little platesall Bavarian china (the best china in the world)… . To send the china in a package is senselessit would break. So we’ll wait until the end of the war and then we’ll fill the carafe with wine and drink from the wine glasses.”128 The dishes, unlike the bicycle, made it home.

124 Samoilov, Pamiatnye zapiski, 290.

125 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 164, 167.

126 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 25 April 1945.

127 Itenberg, interview, April 2007.

128 Itenberg, letter to his wife, 10 April 1945.660 OLEG BUDNITSKII

 

Soldiers continued to “squeeze” things out of the civilian population until the last days of the war.129 Pillaging and mass drunkenness ruined the aesthetic of victory. Pomerants recalled his Berlin impressions of early May 1945: “One of the greatest victories in the world. Everything rejoices and sings in one’s breast. And sharply breaking through the rejoicing is shame. A world capital. Groups of foreign workers bunched up on corners, returning to France, Belgium, and before their eyeswhat shame! Soldiers are drunk, officers are drunk. Sappers with mine detectors search in garden beds for buried wine. They also drink methyl alcohol and go blind.”130

The accuracy of Pomerants’s recollections is confirmed by the diary entries of other witnesses and participants. Grossman’s impressions of the “colossal nature of the victory,” the general rejoicingthe “barrels of rifles bloomed with flowers, like the trunks of spring trees”were substantially ruined, as he acknowledged later, by the fact that many of those who celebrated were “living dead men”: “they’d drunk up an awful poison from kegs with a technical mixture in the Tiergartenthe poison began to act on the third day and killed mercilessly.” A great victory, and at the same time the atmosphere of a flea market: “Barrels, piles of manufactured goods, boots, leather goods, wine, champagne, clothesall this they carried and lugged on their shoulders.”131

On 1 May 1945 in Berlin, Captain Efraim Genkin noted that he learned not to be surprised and that “there are no pretty words to be written,” perhaps because “everyone was drunk” around him. “Everyone and everything.” The captain, who had been fighting almost from the beginning of the war, was one of the few who experienced not only the happiness of the victory but also its shame: “Berlin is crucified. Crucified like Prussia, Pomerania, Silesia, like all of Germany, where the Russian boot has managed to step… . Berlin is crucified. Terribly crucified. I can’t even write about it.”132

Grossman could. “Everything is on fire,” he wrote in Schwerin. “Looting is in full swing… . An old woman has thrown herself from a window of a burning building. We enter a house, there’s a puddle of blood on the floor and in it an old man, shot by the looters. There are cages with rabbits and pigeons in the empty yard. We open their doors to save them from the fire. Two dead parrots in their cage.”133 In Berlin, Grossman went to the famous zoological garden, where fight­ing had taken place. He saw the bodies of marmosets, tropical birds, and bears.

129 Samoilov, Podennye, 1: 222 (21 April 1945).

130 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 167.

131 Grossman, Gody voiny, 456.

132 Sokhrani moi pis´ma, 283.

133 Vasily Grossman, A Writer at War: Vasily Grossman with the Red Army 1941–1945, ed. and trans. Antony Beevor and Luba Vinogradova (London: Pimlico, 2006), 326. The publishers of his notebooks of the wartime period (Gody voiny), which appeared at the end of perestroika, did not risk or could not print these entries and several others by Grossman. The full text of the notebooks has not been published in Russian in post-Soviet Russia either. We note, at the same time, that the publishers of the English translation of Grossman’s “Notebooks” seemingly did not suspector at THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 661

 

The body of a gorilla that had been killed was in a cage. “Was it dangerous?” he asked an onlooker. “Not, it only snarled loudly. People are dangerous.”134

The Tears of Trojan Women

Researchers who have addressed the theme of mass rapes perpetrated by Soviet soldiers and officers in Germany note that this theme was taboo in the Soviet/Russian literature: “Neither in memoirs nor in histories of the period is the issue of rape treated as a proper subject of discussion.”135 “The subject [of rape] has been so repressed in Russia that even today veterans refuse to acknowledge what really happened during the onslaught on Germany terroritory.”136 There is noth­ing surprising in this. It was not just a question of prohibitions. “You know, I don’t feel bad for the Germans at all, let them shoot them and do whatever they want with them,” Nikolai Safonov said to his friend Nikolai Inozemtsev at the end of January 1945. “In any case nothing can be compared to what they did to us, since it had governmental organization and scope. But it’s shameful that all these rapes lower the dignity of the army as a whole and each Russian individu­ally.” Safonov perished on 6 April 1945.137

If fighters were thinking of the army’s honor in 1945, veterans worried about it, too. Those who survived did not want the acts of rapists to darken the memory of the fallen, these “upright youth of the great war” (strogie iunoshi velikoi voiny). In conversations, war veterans were not very forthcoming, apparently also because the interviewer was a foreigner.138 This undoubtedly may be explained not only by fear (after August 1991 there was not really anything to fear) but by a reluctance to “hang out dirty laundry,” even if the discussion was about a time long past. Maybe it was precisely because veterans did not want to darken the bright image of the victory. After all, victory in the Great Patriotic War is considered perhaps the only indisputably all-national value in Russia.

You cannot change the past, however, and the only means to “overcome” it is to “accept” and explain it. Therefore, diaries and memoirs are of particular interest, as they were written in the heat of events, in which the authors are not looking back at a developed tradition and do not fear “effacing” the victory. This also applies to veterans who gradually freed themselves from the Soviet system of values and did not consider themselves obliged to follow the official version of the past. Several of them, both during the war and many years later, strove not only to describe, but to explain what had happened.least did not mentionthat they had been published in the original language, even if with several cuts. See the review by Frank Ellis in Journal of Slavic Military Studies 20, 1 (2007): 137–46.

134 Grossman, Gody voiny, 457. Subsequently from this note grew the story of Grossman’s “Tiergar­ten.” See Vasilii Grossman, Neskol´ko pechal´nykh dnei (Moscow: Sovremennik, 1989), 277–302.

135 Naimark, Russians in Germany, 85.

136 Beevor, The Fall of Berlin, 1945, 31.

137 Inozemtsev, Frontovoi dnevnik, 210, 218.

138 Naimark, Russians in Germany, 85; Merridale, Ivan’s War, 319–20.662 OLEG BUDNITSKII

 

The problem of rape is one of the central issues in the writings of the intel­lectuals we have been examining. Perhaps, like Pomerants, they were capable of feeling “for the victor and for the defeated unfortunate women.” Drinking with a chance acquaintance in a German town, “in a house full of German women,” Pomerants remembered lines from Schiller’s “Feast of Victory”:

Priam’s castle-walls had sunkTroy in dust and ashes lay.

Contrasting the “joy of the Achaens” with the “tears of the Trojan women,” Pomerants was simultaneously filled with “rejoicing and horror.”139 Thereafter, in memories about the war in Russiamore accurately about its final stagethere remained only the “joy of the Achaens” and rejoicing. The majority preferred not to recall the “tears of Trojan women.”

Slutskii tried rationally to explain the absence of any discernible struggle against the rapes, the numbers of which grew sharply when the army entered Austrian territory. Austrian villages that looked large on the map turned out to be a collection of houses scattered on hills, separated from one another by forest and valleys: “Often, one could not hear a woman’s cries from one house to another.” In most farms and little villages there were neither garrisons nor commanders. At the same time, Austrian women, having been deprived of men, “were not too resistant.”

“But above all other factors, it was fearuniversal and hopelessthat com­pelled women to put their hands up on encountering a soldier, and that forced husbands to stand at the door while their wives were raped.”140 Slutskii himself led an improvised investigation in the settlement of Sichauer, on the border of Styria and Burgenland. He questioned six girls who had been raped, including one who had been raped six times in three days. The “flirt Angelika,” who seemed proud that she had been raped only once because she cunningly hid in kitchen gardens, described what happened in a single phrase: “they hunt us like rabbits.” Soldiers knocked at the door in the middle of the night; if it was not opened, they broke the glass and raped women “right in the common bedroom.” “They could at least have driven the old ones into another room,” the victims complained. Girls did not spend the night at home but instead slept in haystacks. They waited with dread for the fall, when it would get cold.141

Kaufman seconds Slutskii, except that the event he describes took place not in Styria, a village far from the eyes of the command, but ten kilometers from Ber­lin: “A young girl, Helga. Seventeen years old. She had been raped five times by soldiers. The women asked that they not touch her anymoreshe couldn’t handle

139 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 163.

140 Slutskii, O drugikh i o sebe, 101.

141 Ibid., 101–3.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 663

 

it. What a horror! She herself asked me about it. I spend all day with old men, broads, and their children, protecting them from all sorts of encroachments.”142

Gel´fand recorded a similar story. In Berlin, he met a large German family. The youngest girl, by her account, had been raped by roughly 20 soldiers in front of her mother. In a state of despair, the girl proposed that Gel´fand live with her, since he was an officer and then the others would not touch her. Her mother also requested this for her daughter.

In the city of Forst (in Brandenburg), while searching for an apartment for billeting, Pomerants discovered an old woman lying in bed in one of the houses. “Are you sick?” “Yes, your soldiers, seven of them, raped me and then shoved in a bottle; now it’s painful to walk.”143

In Allenstein, Kopelev met a woman with a bloodied bandage on her head, together with her 13-year-old daughter. The girl had “blond braids,” she had been crying. “A short little coat, long legs, like on a foal, on her light colored stockingsblood.” The woman constantly tried to turn back; the girl pulled her to the other side. According to her mother, two men raped her daughter and she herself had been raped by “very many,” and then they were thrown out of their house. But what worried the woman most at that moment was that soldiers had beaten her 11-year-old son: “He’s lying there, in the house, he’s still alive.” The girl, sobbing, tried to convince her mother that her brother was dead. The only thing Kopelev could do for them was to direct them to a collection point under the guard of an older soldier who, learning what had happened, cursed the “bas­tards and bandits.”144

Grossman wrote about the “horrible things” that happened to German women. In Schwerin, some of the victims tried to complain to the military authorities: the husband of a woman who was raped by ten soldiers; the mother of a young girl, raped by a soldier from a signal command attached to the army staff. The face, neck, and hands of the girl were bruised; one eye was swollen. The rapist was therered-cheeked, fat-faced, sleepy. He seemed not very frightened of punishment, evidently for good reason. Grossman observed that the com­mandant questioned him without much enthusiasm. In another case, a nursing mother was raped in a barn. Her relatives asked the rapists to take a break, as the baby needed to nurse and was crying the whole time.145 In a paradoxical episode, German women cried and pleaded for a Jewish officer with whom they felt them­selves safe to remain on duty. The paradox lies in the fact that the Jewish officer’s entire family had been killed by the Nazis, and he was living in the home of a Gestapo agent who managed to flee but left his family behind.146

142 Samoilov, Podennye, 1: 222 (21 April 1945).

143 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 163.

144 Kopelev Khranit´ vechno, 1: 144–45.

145 Grossman, A Writer at War, 326–27.

146 Ibid., 327.664 OLEG BUDNITSKII

 

Evgenii Plimak left a note with the parents of a raped and wounded girl of 15 or 16 yearsa bullet had passed close to her heartaddressed to “any com­mander or fighter of the Soviet army,” with a request to get the girl to a medical station. It was the only thing he could do to help, as the corps staff was moving forward. A week later, he spoke with a 40-year-old woman who had been subject to gang rape. Plimak advised her to hide for two to three days until the com­mandant showed up, which in no way guaranteed security, as the experience of those days showed.147

In a suburb of Berlin in the last days of war, Pomerants heard much that was impartial from the owner of the villa in which the editorial board of the division’s newspaper was quartered and in which he served. “Those who didn’t believe in Hitler’s propaganda were the ones who remained in Berlinand look what they got.” She herself “got” a night with the commandant of a staff division, having been presented with a pistol as an order. “Generally a pistol acted as an arrest or­der in Moscow. Frightened women submitted. Then one of them hanged herself. She’s probably not the only one, but that’s one I know about. At the time, the victor, having gotten his, was playing in the courtyard with her boy. He simply didn’t understand what it meant to her.”148

Grossman noticed “many crying young women” on the streets of Berlin. “Evidently, they suffered at the hands of our soldiers,” he concluded (the last phrase was omitted in the Soviet publication of his notebooks). No special efforts were required to come to that conclusion. “Monsieur, I love your army,” a young Frenchman told Grossman, “and that’s why it’s very painful to see their behavior toward girls and women. It will be very harmful to your propaganda.”149

Who were the rapists, these “bastards and bandits”? Slutskii believed that there was a distinct “group of professional cadres of rapists and marauders” in the army. “They were people with relative freedom of movement: reservists, petty officers, those from the rear.” Discipline progressively declined in accordance with movement across Europe, “but only here, in the Third Reich, did they actually fall upon blond broads, their leather suitcases, their old kegs with wine and cider.”150

In the army, those from the rear were unloved, if not hated. Pomerants re­called fires in the cities of East Prussia seized by Soviet troops: “The Slavs shot automatics at the crystal they couldn’t shove in their kit bags and set the rest on fire [i puskali krasnogo petukha]. This wasn’t directed against the Germans. There were no Germans in the city. It was troops from the rear, who were loading up bags with trophies. The hatred of the soldiers was turned against those who got rich in the war. If not me, then no one! Destroy everything!”151

147 Plimak, Na voine i posle voiny, 20–21.

148 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 164, 166.

149 Grossman, Gody voiny, 456; Grossman, A Writer at War, 340.

150 Slutskii, O drugikh i o sebe, 100–1.

151 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 162.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 665

 

In any army there is service in the rear. And it is not necessarily the case that only bad people serve there. It is completely clear, even judging only by the testimonies considered in this article, that military personnel in forward units were dominant among the rapists. Those soldiers who perpetrated terror among the female residents of Sichauer and among whom Slutskii carried on “educa­tional work,” “not according to law but according to a sense of humanity,” were the most ordinary rank and file of the Red Army, in no way distinct from the others.152

The literature’s explanations for this behavior of Red Army soldiers toward German women, with its focus on revenge and denigration of the “superior race,” are partially accurate. The party organizer of the unit in which Pomerants served said in 1942: “Where’s my wife now? Probably sleeping with a German.” Then he added, “Just you wait, when we get to Berlin we’ll show those German women!”153

Sometimes these explanations are anecdotal. Thus, according to Antony Beevor, “Stalin ensured that Soviet society depicted itself as virtually asexual. This had nothing to do with genuine puritanism: it was because love and sex did not fit in with dogma designed to ‘deindividualize’ the individual… . The regime clearly wanted any form of desire to be converted into love for the Party and, above all, the Great Leader.” Beevor points to the “dehumanizing influence of modern propaganda,” which included “the Soviet state’s attempts to suppress the libido of its people.” As a result, “most ill-educated Red Army soldiers suffered from sexual ignorance and utterly unenlightened attitudes toward women.”154

I would suggest that no propaganda has ever succeeded in suppressing peo­ple’s “libido.” More than enough “libido” had built up for hundreds of thousands of soldiers, deprived for years of contact with women. When finally they had desirable and completely defenseless women in their power, they did not fail to take advantage of this. In this case drunkenness served not as the cause, as Beevor writes, but as an accompanying element of the rapes.155 Although there was no “sex education” in Russia before or during the Soviet regime, Russian men courted women and had families, and it never occurred to anyone that love for the Great Leader could replace love for a woman. Stalin was, of course, a villain, but he undoubtedly understood that children are not the result of love of the Party. Thus Red Army soldiers treated German women “inappropriately” not because they did not know how to “treat a woman.” They simply did not consider that necessary. For them German women were beings of a lower order, the spoils of war. The “idea that has captured the masses is becoming material strength,” Pomerants noted ironically. “Marx stated that completely correctly. At the end

152 Slutskii, O drugikh i o sebe, 103.

153 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 120.

154 Beevor, The Fall of Berlin, 1945, 32.

155 Ibid.666 OLEG BUDNITSKII

 

of the war, masses were taken with the idea that German women from 16 to 60 were the rightful spoils of the victor. No sort of Stalin could stop the army.”156

Efforts were made to stop the army at the end of April. When Slutskii re­ported what had happened in Sichauer to the command, he was actually listened to. As he wrote: “The time was now past when my signals about attempted rape were interpreted as slander on the Red Army. The issue now concerned the politi­cal loss of Austria.” Moreover, “stern” and “definitive” telegrams began to arrive from Moscow. “But even without them, the innermost elements of party spirit, of developed internationalismwhich you can never escapeand of humaneness were boiling up,” wrote the incorrigible Communist and humanist Slutskii.157

But it proved difficult to overcome the inertia of permissiveness, despite the imposition of very severe measures. If in Vienna relative order was established, it was much more complicated to control troops in the provinces. In the region of Krems during the week of 26 June to 3 July 1945, several dozen women were raped and “up to 17” civilians were injured. The instigator, or the one “desig­nated” as such, was shot. This “educational measure,” probably “driven home” to his comrades-in-arms, had little influence on them. The “removal” of cattle, birds, and other property from the population, as well as rapes, continued. Women working in the fields were often raped.158 Given that a significant number of women became pregnant as a result of rape, the provisional government of Styria had to allow abortions “for ethical reasons in proven cases of rape,” thus suspend­ing the existing law that criminalized the artificial termination of pregnancy.159

According to Pomerants’s memoirs, stern telegrams from Moscow, even or­ders from Stalin himself, had no effect. Soldiers and officers cooled down only around two weeks after the end of the war. “It was like after an attack, when the

156 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 166. “[W]omen, well-dressed urban womenthe girls of Europewere the first tribute we took from the vanquished” (Slutskii, O drugikh i o sebe, 44).

157 Slutskii, O drugikh i o sebe, 103.

158 “Soprovoditel´noe pis´mo politicheskogo sovetnika po delam Avstrii E. D. Kiseleva zamestiteliu narodnogo komissara inostrannykh del SSSR V. G. Dekanozovy k dokladnoi zapiske o politicheskikh nastorniiakh v g. Vena i v sovetskoi zone okkupatsii Avstrii,” in Die Rote Armee in Österreich: Sowjetische Besantzung, 1945–55. Dokumente / Krasnaia Armiia v Avstrii: Sovetskaia okkupatsiia, 1945–1955. Dokumenty, ed. Stefan Karner, Barbara Stelzl-Marx, and Alexander Tschu­barjan (Graz: Oldenbourg Wissenschaftsverlag, 2005), 300, 304. Half a year later, cases of robbery and rape continued to be noted, and after a year and a half the level of criminality among soldiers of the Soviet occupying troops in Austria was still rather high. At the end of 1946, according to information from the Austrian Ministry for the Interior, in the course of a month 562 crimes were committed by Soviet troops, compared to 38 by Americans, 30 by the French and 23 by the English. “These data were clearly compiled tendentiously,” G. N. Molochkovskii, a TASS corre­spondent in the Central Committee Department of Propaganda and Agitation, stated. “However, Soviet commanders confirm frequent acts of undisciplined behavior by Soviet troops and violations of the law committed by them.” See Die Rote Armee, 614, 630.

159 “Tsirkuliar vremennogo pravitel´stva zemli Shtiriia vsem otdelam zdravookhraneniia o regu­lirovanii voprosov preryvaniia beremennosti po sostoianiiu zdorov´ia ili drugim osnovaniiam, 26 maia 1945 g.,” in ibid., 606–8.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 667

 

surviving Fritzes weren’t killed but were given cigarettes. The plunder stopped. The pistol ceased being the language of love. A few necessary words were mas­tered and agreements were reached peacefully. And the incorrigible descendants of Genghis Khan began to be tried. They got five years for a German woman, for a Czech womanten.”160 The epoch of violence had ended. The era of love had begun.

Lieutenants’ Romances

The first time the theme of love between a German woman and a Russian of­ficer appeared in literature was in the novel of the established Soviet writer Iurii Bondarev, The Shore (Bereg, 1975). The hero of the novel, Lieutenant Nikitin, having established a relationship with the beguiling Emma, “understood that something unreal was happening to him, something despairing, akin to betrayal, to a crime committed in one’s sleep, an impermissible violation of something, as if he were thoughtlessly crossing over and had crossed over an unspoken forbidden border, which for several reasons he had no right to cross.”161 The romantic story of Nikitin and Emma was inspired by many real “stories” that had taken place between Russians and Germans. True, the reality, as is its wont, was rather more prosaic. There was little romance in it, and much more “prose” of the hungry postwar years.

Once, Lieutenant Gel´fand met “two pretty German girls” outside the mess hall of his unit. The girls began to compliment Gel´fand on his looks (rather than vice versa!). Soon the mother of one of the girls, who “happened” to be nearby, came up and began to show her photographs to Gel´fand and two of his col­leagues. The matron evidently was playing the role of souteneuse. The lieutenant was still so naive that he did not understand what was going on. Gel´fand, in­trigued by this meeting, “ate lunch without appetite,” wrapped his pastries up in a newspaper, and gave them to the girls. “They were very hungry, although they didn’t show it. But I guessed it, and when one took my package in her hands and guessed what was in itshe happily jumped up, expressing her gratitude.” When a colleague of Gel´fand’s gave the girls chocolate, “they were won over in such a way that it’s impossible to convey even a part of the delight that transformed these little figures unrecognizably.”162

This time, “the loss of innocence” of Gel´fand’s naive virgin did not happen. Half a year later, not a trace of his naïveté remained. He wanted to take “abundant pleasure” in the caresses of a new acquaintance, the student of a hairdresser, the pretty Margot. “Just kisses and embraces” were not enough for Gel´fand. He “anticipated more, but I was not bold enough to demand and insist. The girl’s mother was pleased with me,” he wrote. “And why shouldn’t she be! I brought

160 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 166.

161 Cited in thelib.ru/books/bondarev_yuriy/bereg-read.html, accessed 4 June 2009.

162 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 15 May 1945. 668 OLEG BUDNITSKII

 

candies and butter, sausage, and expensive German cigarettes to the altar of trust and good will of her relatives. Even half of these goods provided sufficient basis and right for me to do whatever I wanted with her daughter in front of her mother, and the latter would say nothing, since foodstuffs today are dearer than life itself, even of such a young and nice sensitive girl like the tender beauty Margot.”163

Frau Ruth Bogerts, the widow of a merchant and owner of the villa occu­pied by the divisional newspaper, invited her women friends over so the Russian officers would not be bored. They arranged musical evenings at the villa, and “sometimes the whole crowd went for a stroll.” Obviously, the women’s interest was completely pragmatic: they got defense and the chance to be fed. When the merry company went strolling, the neighbors glanced at them through the gates of their yards, “where they waited with dismay for the next robbery or act of violence.” Pomerants fell in love with one of the hostess’s friends, Frau Nikolaus. Once he set off to her house as a guest, in order to make a declaration of love. The woman did not show much enthusiasm, but when Pomerants “carefully embraced her around the shoulders” she did not resist: “She had a six-month-old baby who needed to eat; she needed to feed him, and I had brought canned goods.” True, such “purchased love” did not satisfy Pomerants, who wanted a “spiritual response”: “I tried to explain what a joy it was to emerge from the cloud of hatred and to meet such a kind, intelligent woman here in Berlin, who read the same poems I loved.” (Frau Nikolaus kept a volume by Heine, who had been banned by the Nazis.) Pomerants felt let down by his poor understanding of German, which prevented him from expressing the whole depth and sincer­ity of his feelings. The matter ended when he peacefully fell asleep to the great satisfaction of the hostess.164

Over half a year, Gel´fand’s relationship with women generally, and Ger­man women in particular, underwent a significant evolution. Like the majority of young people of his generation, he “missed” the “normal” period of falling in love and the possibility of acquiring a “normal” sexual experience. Now he wanted terribly to make up for all this, both at a romantic and a physiological level. “Completely in vain I dream of love, even with a German woman, if only she were smart, beautiful, and with a good figure, and most important, if she loved me devotedly. Things didn’t go farther than dreams of this: embraces, kisses, and two- to three hour conversations. I still hadn’t found a completely suitable girl. Those who were tender were stupid, or if passionate then capricious; a third group was ugly; a fourth didn’t have good figures. Meanwhile, Russian girls were proud and susceptible to all the subtleties of conversation,” he wrote in June 1945.165

163 Ibid., 26 October 1945.

164 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 164–65, 167–68.

165 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 3 June 1945.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 669

 

Finally, his downfall was accomplishedwith a German woman and in far from romantic circumstances. Gel´fand settled in the apartment of the regimental commander when his unit relocated. He occupied himself collecting books that he sent to the USSR. At the same time, he read medical books “dealing with sexual impotence and other matters.” The “threat of always remaining sexually incapable frightened me like never before, and I decided no matter what to use my last days in the city to help myself, having made an oath to myself to be persistent to the end, overcoming my shyness and scruples.”

The problem was solved unexpectedly easily: he noticed from the window a “pretty girl, a blonde with just a hint of auburn in her hair, walking down the street.” Gel´fand went out on the street and, “without prolonging the conversa­tion, proposed that she come into the house.” He seemed not to have threatened her or offered her food. Nonetheless, after a playful conversation the girl agreed to come in and soon the couple got down to business. The story of Gel´fand’s downfall could serve as a subject for a beginner in psychoanalysis. The whole time he had to overcome a feeling of repulsionand not at all because his partner was German. The woman smelled “like a dog” (soap was no less a deficit item in postwar Berlin than was bread or chocolate).

But this did not stop the lieutenant, and he asked the woman to undress:

It was time for her to undress—I felt impatient. I drew in my imagination the form of this treasure that was just now being revealed to me for the first time. In my memory there arose pictures by famous and unknown artists, photographs, and even some pornography I saw once long before—all this blended together for me into a generalized conclusion about the appearance and character of “that.” Even in the worst case I could not disfigure my dream in such a way that she would not seem to me as marvelous and smooth, as was everything in a woman. But how great was my surprise, my disappointment and shame, when instead of my mythical and imagined image I saw something different, real, reddish, protruding, wet, and ugly to the point of loathing.

Gel´fand’s first sexual partner had a “small figure, with bug bites, scratched, with not yet fully developed but already pendulous breasts.” Why the woman got into bed with the lieutenant who had hailed her remains unclear. In any case, when a knock came at the door and the cook suggested it was time to eat (the cook noticed that Gel´fand had brought in a girl and said that he was next in line), the German woman refused food even though she was very hungry, saying, “I can’t serve everyone, that’s no good. I’d rather stay hungry.”166

Gel´fand’s successes with Russian girls were less evident. Having received the expected affront, he nonetheless wrote in his diary: “German women weren’t for me, either ideologically or morally. There were good-looking, even beautiful ones among them, but they couldn’t touch me truly and stir my thoughts and feelings

166 Ibid., 18 July 1945.670 OLEG BUDNITSKII

 

of love. They didn’t refuse caresses, or indeed anything at all.” “Having picked up” “two Frauleins,” with a friend one time, Gel´fand in the end dropped them, since he was repulsed by “their made-up lips, their put-on airs, and especially that they fell in love with me.”167

Meanwhile, the once naive and persnickety lieutenant with time even stopped being squeamish about the services of a prostitute from Alexanderplatz, although her “brows were drawn on, pomade was caked on her lips, and she smelled of mold and eau de cologne. She wasn’t without beauty, but the hand of an ugly, vulgar artist removed all her freshness and attractiveness.”168

But he still longed for something “grand and pure.” For Gel´fand such pure love was represented by Margot from Welten (discussed above)indeed despite the morality of the Soviet officer, he clearly preferred her to his Russian girlfriend. When he was with the “wonderful Margot,” then “here there were no amiable slaps in the face, nor pinches, nor such ‘caresses’ as with the Russian Ninochka, but only tendernessshy, feverish, almost childlike, simple and pure.”169 This was in contrast to the pretty but dissolute Nina, who was “four years older than the German woman and not as fresh and innocent. She curses, saying ‘she is already used to it’ … but she’s Russian. But what is most important … she isn’t taken yeta very rare situation among Russian girls. They’re all ‘wives’ or ‘PPZh,’170 wherever you looked.”171

Gel´fand pursued Margot for a fairly long time, and he put up with her repulsive old mother, who in turn put up with the lieutenant only because he brought food and soap.172 Summing up his amorous adventures, Gel´fand wrote at the end of 1945:

As an adolescent studying in school I was shy, uncommunicative, timid, and my female peers never took any interest in me. I wasn’t lucky in love. Over the course of the war, I became better acquainted with love and pleasure, but I never experienced one or the other, although very many women—I can’t remember most of them now—were hot for me. I first became intimate with a woman only after the war, in Berlin, and only because she wanted it. I slept with five women after that time, three of whom were in Berlin, two in Welten. One of the five was the prostitute from Alexanderplatz, another had gonorrhea (it’s surprising that I didn’t get infected!), the third was repugnant, the fourth … I don’t want to talk about her. And in only one case was it a woman who stayed in my mind and was to my liking. Such is “love.”173

167 Ibid., 26 July 1945.

168 Ibid., 16 October 1945.

169 Ibid., 25 October 1945.

170 PPZh—polevaia pokhodnaia zhena (mobile field wife), as steady lovers were called in the army.

171 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 26 October 1945.

172 Ibid., 12 December 1945.

173 Ibid., 23 December 1945.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 671

 

Sergeant Plimak also was first intimate with a woman in Germany. Before that, though, there was romantic love. The future philosopher kept a photograph of Letti (Charlotte Schultz) from Kirchhain and even published it in his memoirs. But he lost his innocence in the arms of an altogether different woman, Anni. It happened in Gera, where, the reader may recall, Major Nikitin demanded that the local burgomeister send him “two broads.” One of them, obtained in the end for the major’s translator, Sergeant Plimak, was Anni. His loss of innocence did not, however, happen right away. Although she had already worked for a consid­erable time as a prostitutewho else could the burgomeister have sent?Anni was not a professional. At least this is what she said. She fled the bombing in Berlin with her eight-year-old daughter for Gera, where her relatives lived. Her husband had disappeared without a trace on the Western front. There was no work, and Anni began to trade on her body. The first night, the two of them only talked: the sergeant was not able to overcome his youthful timidity, but in parting he gave the lady an impressive bundle of marks “confiscated” from prisoners. This good turn was not forgotten, and a week later the lady returned the “debt” and took the initiative herself. The romance continued for three weeks, until Anni, having received news that her house in Berlin was undamaged, returned home.174

The story did not end there, and the sergeant continued to go back and forth between Lotti and Anni. A quarter-century later, having read Dostoevskii’s The Idiot, Plimak compared his situation in retrospect with that of Prince Myshkin, who went back and forth between Nastas´ia Filippovna and Aglaia Ivanovna. True, the passion in any case did not reach the tension it did in Dostoevskii’s novel, and in the end the sergeant parted with both German women and ended up happily married to the translator Masha. Also, in contrast to Prince Mysh­kin, he ended up not in an insane asylum but in the philosophy department of Moscow State Universitywhich in the late 1940s was only slightly better.175

Soon after entering German territory, the vigilant command demanded an end to “intimate relations with Polish and German women.” At an educational Komsomol meeting in one of the subdivisions, the Komsomol member Bush­uev appealed not to besmirch the honor of the soldier-liberator “on the hems of dirty German women.”176 The majority of officers and soldiers, however, had the completely opposite opinion of German women: “in our humble Soviet prewar experience we had never seen such young, available, affectionate, well-groomed German girls, who smelled good and were dressed in the ‘foreign style,’ ” Major Anatolii Aronov recalled. In Reichenbach, where the future author of Children of the Arbat was stationed with his corps staff, efforts by the command to limit

174 Plimak, Na voine i posle voiny, 34–38, 41–49.

175 Ibid., 52–53 and 5–9.

176 “Iz direktivy Politotdela 19-i Armii o merakh po ukrepleniiu politicheskoi bditel´nosti i voinskoi distsipliny ot 26 fevralia 1945 g.; Iz doneseniia politotdela 205-i strelkovoi divizii ob ukreplenii voinskoi distsipliny, poriadka i organizovannosti v podrasdeleniiakh ot 8 aprelia 1945 g.,” cited in Seniavakaia, Frontovoe pokolenie, 206, 209.672 OLEG BUDNITSKII

 

relations between the soldiers and the local populationespecially femaleswere unsuccessful: “In Reichenbach there were many single women, and they longed for the men no less than we did for the women.” In most short livedthough sometimes also rather extendedromances not a small role was played by the fact that the cavaliers could feed their girlfriends. The ladies “placed a piece of bread, spread with butter, on the plate and ate it with a fork and knife as if eating a second course. Such refinement pleased our ‘cavaliers.’ ”177 But the issue did not concern good manners; the German women were hungry.

Kaufman also fell in lovesomething to which he was generally quite in­clined. But this particular period was not reflected in his diary. “For many days I haven’t written a word. During that timea trip to Leipzig, an impetuous romance with Eva Maria, then the transfer from Berlin to Babelsberg, and little Inga with the big blue eyes. I catch myself thinking about women more and more often. Sometimesin moments of skepticismI think, what’s all this for? And then there’s the same wishno, not to possess a woman!but to own her heart, to come to her each night with a soul full of kisses.”178

Later, Kaufman’s Leipzig romance found reflection in his poem “Lands Nearby” (Blizhnie strany), which he defined as “Notes in Verse.” Of course, a poem can hardly serve as an historical source. Poems do not convey facts but rather recreate a mood. Kaufman is describing here a moment when it does not matter that a “nice girl likes the Führer” while at the same time she likes Russia and doesn’t like the English at all. It is also completely unimportant that she has kasha for brains, since the “epoch of comfort and everyday life” has arrived.

In this Leipzig near the stationI have a pretty good gal.Her little room smells of soap.Her clothes smell of peppermint.We sleep together and often drink together(Inga likes Russian vodka), And the neighbor already knows me.And the old lady behaves tactfully(The old lady likes Russian vodkaAnd meat stew along with it). I gossip with my gal,Somehow I chatter in German, Switching cases and articles.We’ve almost gotten used to each other.179

177 Rybakov, Roman-vospominanie, 108.

178 Samoilov, Podennye, 1: 225 (4 September 1945).

179 David Samoilov, “Blizhnye strany,” in Izbrannye proizvedeniia, 2 vols. (Moscow: Khudozhest­vennaia literatura, 1990), 2: 23.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 673

 

But let us return from verse to prose. The most reliable key to a woman’s heart, much less her body, in Germany in 1945 was still not gallant manners, but chocolate and cigarettes. Or butter and lard, these “two whales,” as David Samoilov wrote. “Two holy ideals,” at the mere mention of which “creamy Cu­pids” (slivochnye kupidony) shone in the eyes of a German matron.180

Germans: Things and People

The first impressions of Soviets in Germany were not of people but of the things that they had encountered very rarely if ever. “For the first 20–30 kilometers beyond the Oder we didn’t encounter a single civilian. All of Germany was ready to be saved from frightful retribution, from which they anticipated there was no escape.”181

“The luxury of the situation was indescribable; the richness and elegance of all the property was striking,” as Gel´fand recorded his first impression produced by everyday German material culture.182 In Gumbinnen, Itenberg saw “destroyed homes; furniture that had been tossed out; roadways accurately planted with trees; libraries with new, unread books; and many other little things that spoke to a life that was unbelievably good, the life that these parasites enjoyed… . Ev­erything was left in the houses. The furnishings were especially striking: what chairs, sofas, wardrobeshow they lived! What else did they need?! They wanted war, and they got it.”183 Such feelings were experienced by many Soviet soldiers, who discovered this “unbelievably good” life: Why did the Germans attack Rus­sia? What had they needed?

In Oranienbaum, Kaufman attention was drawn to the kitchens, sparkling with “hellish cleanliness” and filled with things of which neither he nor his col­leagues even knew the use. Elena Kogan writes about a “most comfortable” kitchen, “glistening with cleanliness”184 in a small house in Landsberg, “sitting astride the war’s path”: “On the shelves was an undisturbed row of beer glasses. The ceramic skirt of the sly auntie set on the buffet puffed out. This cheery knick-knack was given to the owner on her wedding 32 years earlier.” Two hor­rific wars had raged, but the pottery auntie with the slogan on the apron: Kaffee und Bierdas lob ich mir (“Coffee and Beerthat’s what I love”) was intact.”185

Kaufman, who was also in Landsberg, “was struck by the detailed orga­nization of daily life, which was evident in all the trivial details of custom, in a thousand things, abandoned regalia and knick-knacks. At the same time, so few books! On my table is an old watch, which always chimes something like a Cracovienne. Tasteless pictures on the walls. Portraits of people in dress uniforms

180 Ibid., 24.

181 Samoilov, Pamiatnye zapiski, 281.

182 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 30 January 1945.

183 Itenberg, letter to his wife, 25 March 1945.

184 Samoilov, Pamiatnye zapiski, 289.

185 Rzhevskaia, Berlin, mai 1945, 33.674 OLEG BUDNITSKII

 

and without them. Under one of them was the inscription: Gefallen fürs Vaterland am 27 März 1918 (Perished for the Fatherland on 27 March 1918). There was also the usual beer stein with the inscription:

Der grösste Feind des Menschen WohlDas ist und bleibt der AlkoholDoch in der Bibel steht geschriebenDu sollst auch deine Feinde lieben!186

Elena Kogan saw the same traditional row of beer steins and the usual earth­enware auntie, dragging a gilded shoe, suggesting one drink from it”from these cheery knick-knacks that are given as wedding gifts”in an apartment on the outskirts of Berlin in which she spent the night in early May.187

Beer steins with various instructive or humorous inscriptions became a sort of symbol of Germany for the Russians, a symbol of banality and Philistinism (meshchanstvo). Operators of frontline film chronicles invariably shot them.188 “Man becomes a slave of things,” Kaufman philosophizes.

Here a thing is not simply an object of daily life. No! Things instruct, things have their philosophy, things profess a truth. Oh, the flat, wooden, self-assured philosophy of things! Their sermons are printed in thorny Gothic script in all corners of a German residence. A towel, a stein, a shelf, walls, a chamber pot, a plate all sermonize. They have their views on happiness, on love.

Der Liebe ist, Wenn zwei Personen Auf Erde schonIm Himmel wohnen! 189

These are sentimental and self-satisfied things, just like their owners. They, too, were things in their homes. And they are given over to demolition, like their houses, like the ugliest thing in the worldGermany.190

Grossman recorded a conversation with a beautiful 35-year-old woman, the wife of a horse trader. She was very upset that soldiers had taken her things. “She sobs and right after that calmly tells a story about how her mother and three

186 Samoilov, Podennye, 1: 216–17 (13 April 1945). In the original citation, the word Wohl seems to have been misplaced, appearing just before Alkohol. Both the rhyme and the syntax suggest that the word order presented here is correct. On this basis the translation would read: “Drink has been and will remain / The greatest enemy of man / But the Bible does command us / To show love even to our enemies.” I wish to thank Alexander Martin for his advice on this score.

187 Rzhevskaia, Berlin, mai 1945, 92–93.

188 According to Valerii Pozner.

189 Love is when two people on earth live in heaven.

190 Samoilov, Podennye, 1: 217 (14 April 1945).THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 675

 

sisters died in Hanover in the American bombing. And with relish, she relates rumors about the intimate lives of Göring, Himmler and Goebbels.”191

Memoirists emphasize the attachment, the devotion of Germans to things. Not far from Berlin, which was about to fall any day, Kaufman met Ukrainians, Russians, Dutch, and French, liberated from the captivity of “labor” slavery, and Germans leaving the battle zone. If the French were hungry, they were still cheer­ful, but the “Germans, in contrast, had a terrible look. Since they had never been oppressed, however, they hadn’t forgotten about things and dragged them along with antlike persistence.”192

The assistant to Hitler’s dentist, Käthe Häuserman, supposedly refused to leave burning Berlin and fly to Berchtesgaden, because she had buried her dresses in the ground not far from the city. They had to be saved, even if the house on Pariserstrasse in which she lived was burned down.193 The story is not very believ­able. Elena Kogan took it seriously, however, because it accorded with her image of Germans’ attitudes toward things, of their Philistinism, their soullessness.

Even Gel´fand, who later got used to the “indescribable luxury” and elegance of German property that had initially delighted him, writes with contempt soon after the end of the war: “Now it’s time in Germany for rain and tears. The Ger­mans snivel about food, about goods, about the good old days when everything was plentiful.”194 “They snivel” not about freedom but about goods!

Gel´fand himself, however, gave due attention to German “goods” and was a frequent if not constant visitor to the black market on Alexanderplatz. In destroyed Germany, the material situation was still better than in the USSR. Consider his results for one market day: “For 250 marks I bought a Rasier Appa­rat (an electric razor), got two pairs of women’s slippers cheap (for 100 and 200 marks)I’ll send them to mama. Women’s clothes were being sold at reasonable prices. However, I was swindled on a coat. In the morning, when I looked at it carefully, it turned out to have so many holes that you couldn’t even make pants out of it.”195

“Maybe it was easier to achieve a revolution in Russia because ‘things’ never were the master there,” Kaufman reflected. “I don’t think in Russia there was ever such close attention to everyday life [byt], such a dominance of things.”196 Philistinism, according to Kaufman, was the environment that nurtured Na­zism: “Hitlerism is the philosophy of the brutal Philistine [filosofiia ozverevshego meshchanina], who reached a manic level in his self-regard, self-infatuation, hate­fulness, envy. It is a sort of pathos of banality and nothingness, a monstrous exposure of instincts, a wallowing in the filth of his ‘I.’ This is the logical end of

191 Grossman, Gody voiny, 453.

192 Samoilov, Podennye, 1: 222–23 (23 April 1945).

193 Rzhevskaia, Berlin, mai 1945, 178–79.

194 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 14 August 1945.

195 Ibid., 17 October 1945.

196 Samoilov, Podennye, 1: 217 (14 April 1945).676 OLEG BUDNITSKII

 

any sort of Philistinism. The well-ordered German Burger inevitably had to come to this.” Kaufman ended his ponderings with a phrase reflecting the persistent yearning for world revolution: “And all the Burgers of the world will come to the same if we don’t suppress them, if we don’t wipe them off the face of the earth.”197

Almost all the sources discussed in this article strove to emphasize the low intellectual culture of Germans, as opposed to their material culture. They em­phasize the absence of books in homes, the weak knowledge of literature or the reading of lowbrow literature. Itenberg asked a prisoner of war, a 36-year-old gardener, “whether he knew of the writer Feuchtwanger.” It turned out that “this thick-headed Fritz” had not heard of this writer (one could have expected as much, since the works of Feuchtwanger were banned by the Nazis). Yet, Itenberg noted with indignation, “he had finished the eighth grade.”198

“Berliners read much and everywhere,” Gel´fand noted. “But what do they read? I was interested in the content of the books they readnot a single interna­tionally known author; even Goethe was hardly found. Every sort of schlock.”199 Having seen a concert by actors in Kremmen, Gel´fand concluded that the general qualities that “characterize the whole style of contemporary theater art is vulgarity.” He was especially unpleasantly struck by the number “A Bathing Woman,” in which the actor “not only represented all parts of the female body but allowed himself, to the indescribable delight of the public, to mime the bulge of her breasts being washed and several times to draw a towel between her legs to create the impression of a woman drying her private parts.” In another number a “dog” pissed on a bouquet of flowers given to it, while the public squealed with delight. “The characteristic attribute of the German spectator,” the lieutenant concluded, “was love for all sorts of cheap effects and unprincipled light laughter. Therefore, the affectation and clowning of the artist is more accessible to the public than a serious and thoughtful performance.”200

Nearly everyone recalled the submissiveness, fear, and servility of the civilian population of the Third Reich once the Red Army arrived. There were no cases of resistance to speak of, and it was extremely rare to encounter even efforts of the population to preserve its dignity. Kaufman recalls an old woman who stub­bornly refused to speak to the Soviet soldiers who planned to spend the night in the region of Miedzychod (Birnbaum) and refused to leave the house. Another old woman, left by someone to die in the semi-basement of a detached house in one of the towns on the approaches to Berlin, called the Russians bandits. She had nothing left to lose. “The rest were servile,” he wrote in his diary.201

“The Germans are afraid; they’re cowardly. For some reason, they’re all stupid, dull-witted, like statues, which I had not anticipated, given my earlier opinion of

197 Ibid., 218 (17 April 1945).

198 Itenberg, letter to his parents, 13 August 1944.

199 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 14 November 1945.

200 Ibid., 29 October 1945.

201 Samoilov, Podennye, 1: 209 (5 February 1945); also in Samoilov, Pamiatnye zapiski, 281.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 677

 

them,” Gel´fand noted with surprise.202 In Austria, “whole villages were topped with white rags. Old women put their hands up when they encountered some­one in a Red Army uniform.”203 In Landesberg, Elena Kogan was struck by the fact that “every single personboth adults and childrenhad white armbands on their left sleeves. I hadn’t imagined this could happenthat a whole country would don white armbands of capitulationand I don’t remember reading about such a thing.”204 In Berlin, Germans “all as one” also wore white armbands. On 28 April 1945 on the streets of Berlin it was already “noisy and crowded with people.” The Germans “no longer feared us and all strolled along the streets.”205

The population strove to adapt to new circumstances and new authority. “The Germans are the sort of people who are willing to serve anyone as long as they have marmalade and food [shmama],” wrote V. N. Rogov with conviction.206 In Arensfeld, in the house where Kaufman and his comrades were staying, a group of women and children appeared, led by a lady of around 50, a certain Frau Friedrich. When they asked to be “registered,” they were told that this would be possible only when the command arrived. But the German women and their children, “with wailing and tears,” repeated the request of their leader. Apparently, they already had experience in dealing with Soviet soldiers or had heard something about the way they dealt with women. As a matter of fact, Kaufman sent them to the basement of the house until the normal occupying authorities arrived. Frau Friedrich approached Kaufman with the suggestion to select several of the younger women to satisfy the “small needs” of the soldiers. Evidently, this was a proposal to pay for defense of the group. Kaufman broke off the conversation. Nonetheless, tribute from the vanquished was taken in any case: an NKVD man with the army who soon appeared, having confirmed the presence of civilians, took with him one of those hidden in the basement, a “girl of unusual prettiness.” Kaufman recalled her name, Eva-Maria Strom.207

Itenberg characterized the submissiveness of the German population in ter­ritories occupied by the Red Army as a manifestation of the German love for order, their recognition of “the rules of the game.” “In the Baltics, one couldn’t go out on the street after it got darkyou’d get killed. In Germanygo ahead. Once they had lost [the war], that was it, game over.”208 Order was yet another key concept that was always associated with Germany and the German national character in Russia (and not only there). Our sources also remarked upon this traditional German trait.

202 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 3 February 1945.

203 Samoilov, Podennye, 1: 99.

204 Rzhevskaia, Berlin, mai 1945, 32.

205 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 28 April 1945.

206 Sovetskie evrei, 197.

207 Samoilov, Pamiatnye zapiski, 281–82.

208 Itenberg, interview, April 2007.678 OLEG BUDNITSKII

 

In Allenstein, which had just been seized by the Red Army, Kopelev was struck by two well-groomed ladies who had set off in search of a store where they could use their ration cards, since all the stores were closed or destroyed on their own street. He directed them to go home and wait a day or two until order was re­stored in the city. Until then, he warned, they could be killed or raped. The older of the two women could not believe this: “But that’s impossible. It’s not allowed!” The younger one couldn’t understand why someone would do such a thing. “For no reason at all,” Kopelev tried to explain, “because among the soldiers there are many who have become cruel, who want revenge… . German soldiers robbed, killed, and raped in our country.” The older one again refused to believe it: “It can’t be.”209 For these women, the sensible, rational world turned out to be not at all like it seemed. Order was violated. And it was impossible to believe that. Yet for all that it was striking that the German postal system worked right up to the end. On 18 April, in one of the homes left by the residents, Kaufman found that day’s issue of Völkischer Beobachter.210

On 3 May 1945, Elena Kogan spent the night in the apartment of an older couple in Bisdorf on the edge of Berlin. They owned a chandlery shop, set up in their house. It was almost the first night for Kogan in normal conditions after four years of war. A traditional German assemblage of things was in the room: “On the table freshly cut flowers in a vase, a parrot in a cage, in a frame on the wall the saying ‘Himmel, bewahr uns von Regen und Wind und von Kameraden, die keine sind ’ (Heaven protect us from rain and wind and from unfaithful friends), photographs of a boy, then a soldierthe son of the owners, who disappeared without a trace on the Eastern front.”211

In the morning, the host unexpectedly asked the lodger whether he could go to the dentist. Kogan answered in the affirmative, “War is war, but people have to get their teeth pulled.” It turned out that it was not a toothache: the owner simply had made an appointment two weeks earlier to visit the dentist that morning, 4 May 1945! “Fresh flowers in a vase, cut in the garden the day after the fall of the city, a visit to the dentist three days afterward. How is that?” Kogan asked. “The selfish attraction to equilibrium, stability, regularity? Was this not an ally in Hitler’s seizure of power?”212

It is easy to see that the “image” of Germanstheir traits as depicted in the diaries, letters, and memoirs of Soviet officerswas mostly written in established stereotypes manufactured in both Russian literature and Soviet wartime propa­ganda: Philistinism, banality, conformism, soullessness, the love for order. It is also clear that officers judged Germans in part by external attributes. With time, whether sooner or later, officers began to notice that individual Germans did not always fit the stereotypes: the old musicians from Birnbaum, the lover of poetry

209 Kopelev, Khranit´ vechno, 1: 148.

210 Samoilov, Pamiatnye zapiski, 284.

211 Rzhevskaia, Berlin, mai 1945, 92–93.

212 Ibid., 93.THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 679

 

and music Frau Nikolaus, the poisonous Frau Bogerts, the “good old gals” Inga and Margot. What had seemed to be impossibleordinary relationships with Germansdeveloped gradually. Although it was already 20 years after the end of the war, Elena Kogan wrote that at the front she rarely came across captured German soldiers whose psyche “was thoroughly saturated with Nazism.” Much more often they resembled ordinary people.

On the day of Berlin’s capitulation, Grossman noticed a couple on a bench at the zoological garden, a wounded German soldier embracing a girl, a nurse. “They didn’t glance at anyone. The world did not exist for them. When after an hour I went past them again,” Grossman wrote, “they were sitting in the same way. The world didn’t exist; they were happy.”213 This is a Tolstoyan perspective on the worldnot Tolstoi the philosopher but Tolstoi the writer. After all, the Germans had killed Grossman’s mother; he was the first to write about the Nazi liquidation camp (“The Hell of Treblinka”), about the perishing of Ukrainian Jewry (“Ukraine without Jews”). Yet he had not lost the ability to see the Ger­mans as people.

The last German city in which Elena Kogan spent any considerable time after the end of the war was Stendal. She liked many of the city residents, and the “ ‘fascist’ phenomenon in those conditions generally wasn’t in evidence.” The town was undamaged, and life in it went on as alwaysmiddle-aged women dug in their gardens.

The old-fashioned hairstyle and lengthened hemline of the skirts made them look like their contemporaries to the east… . German children played in the square, andwhich never ceased to amaze usthey never cried or made a ruckus, even if they were playing war. The old women sat in mourning clothes in the squareperhaps already from the time of World War I, in the entry­waysand old men on chairs they’d brought out; in the windows of the houses women loomed, finished with housework and watching what was going on in the street… . Peaceful, staid life as if nothing had happened… . The volcanic crater of war, it turned out, could be extinguished instantly after the retreat.214

Air of Freedom

It may seem paradoxical, but in occupied Germany, as in other European coun­tries not notable for their democratic regimes, Soviet soldiers received a dangerous taste of freedom. “All reports from the period of the foreign campaign carefully considered the reverse influence of Europe on the Russian soldier. It was very important to know what ‘our people’ were bringing back with them to the home­land,” the political worker Slutskii testified: “Athenian pride in their land or with an inside-out Decembrism, with an empirical as well as political Westernism?”215

213 Grossman, Gody voiny, 457.

214 Rzhevskaia, Berlin, mai 1945, 188–90.

215 Slutskii, O drugikh i o sebe, 55.680 OLEG BUDNITSKII

 

Stalinist fears of a new Decembrism were not groundless. It was not just the striking difference in the material level of life, which dealt a fatal blow to propaganda about the advantages of the Soviet system. Ruth Bogerts once said to Pomerants: “Your broadcasts are like ours. They’re not interesting to listen to. We preferred the BBC.” Pomerants carelessly remarked that in the rear in the USSR all the radio receivers were taken away. “Oho,” Ruth said, “You’re even less free than we are.”216

At first, the Soviet command progressively limited the possibility of contact between Soviet soldiers and Germans, then forbade it altogether. Marshall Zhu­kov’s order, issued in early August 1945, created a real storm in Gel´fand’s soul. At first, soldiers were “forbidden to speak with Germans, forbidden to spend the night with them, to buy from them. Now the last thing has been forbidden to usto appear in a German city, to walk on its streets, to look at its ruins,” the lieutenant complained. “Now it’s time to relax a little, to see what we had never seen beforethe world abroad, to learn what we knew so little about and had no clear image oflife, morals, and customs abroad, and finally, to see people, to talk, to travel freely, to enjoy a tiny share of happiness (if there is such in Germany).”

“What I want,” he summed up, “is freedom! Freedom to live, think, work, the freedom to enjoy life.”217 That was precisely what his superiors feared. Some others (although perhaps not so many) also wanted the freedom to live and think. In any case, many expected changes after the war. “The perfect type of person for our time is the Decembrist type; but a Decembrist who has come to power,” Kaufman wrote on 26 December 1945, on the eve of the 120th anniversary of the Decembrist Revolt.218

Decembrism did not happen. What happened was a hardening of the regime and a conscious, decades-long “cleansing” of the memory that contradicted the official Soviet and post-Soviet canon of the history of the Great Patriotic War and of the Red Army’s campaign in Europe. However, “another memory,” as the texts we have considered here show, continued to exist. “A culture of complete denial” not only of Red Army bestialities in Germany, but also of other aspects of the history of the Great Patriotic War not established in the official canon, is nothing more than a historiographical myth. Unfortunately, over the course of nearly half a century after the end of the war, Soviet veterans could notand many did not want totell the “whole truth” about the past. Now, sadly, there are very few left, and human memory is not the most reliable preserver of informa­tion, especially if one turns to it 60 years later. The texts that have been published up to the present time, however, indicate that the number of “personal sources” on the history of the war, texts written without concern for internal or external

216 Pomerants, Zapiski gadkogo utenka, 164.

217 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 9 August 1945.

218 Samoilov, Podennye, 1: 226 (26 December 1945; 14 December 1825 by the old calendar). THE INTELLIGENTSIA MEETS THE ENEMY 681

 

censorship, is far greater than one could have recently imagined. I would suggest that further searches in family and state archivesespecially when historians gain access to the materials of the military censorswill bring many more discoveries.

“Personal sources” allow one also to look in a new way at the history of the Soviet intelligentsia, including its Jewish part. The Bolshevik “cultural revolu­tion” yielded fruit, including those that its creators did not anticipate. A still very thin layer of educated people, capabledespite intensified “brainwashing”of independent thought, of reflection, and of a critical perspective of the reality that surrounded them, had appeared in the USSR. It is difficult to make broad gen­eralizations on the basis of a few voices “standing out from the chorus”; however, in my view, Soviet people clearly were intellectually much freer, observant, and daring in their conclusions than is generally believed. At least some of them were.

It is striking that despite an upbringing in the Soviet spirit of class hatred and in the “science of hatred” taught to Soviet peopleespecially Jewsby the Nazis in the war years, despite the Nazis’ killing of their relatives and friends, our protagonists, Soviet intelligenty, remained humanists. The lines of a well-known poem by David Samoilov (Kaufman), “Recalling Our Dates” (1961), write about these “guys””That in ’41 they became soldiers / And humanists in ’45”are not poetic metaphor.219 They are instead autobiography.

With the exception of Anatolii Aronov, who had a past of arrest and exile, none of the authors of the texts analyzed had any “disagreements” with the Soviet regime before the war. With respect to the history of Soviet Jews, more specifically the history of the Jewish intelligentsia, one can assert that Jews continued to be exemplary Soviet people. In contrast, the Soviet regime ceased being exemplary, becoming to an ever greater degree a hybrid of communism and nationalismsomething that appeared distinctly during the war. Consequently, in part thanks to the taste of freedom they received during the campaign in Europe, but to a greater degree as a result of the politics of the Soviet regime in the postwar period, many of them remained just as exemplary, but now in an entirely new wayas anti-Soviet citizens.

In lieu of a postscript, let us say a word about the sources, as well as the protagonists of our article (in alphabetical order). Anatolii Naumovich Aronov (pen name Anatolii Rybakov) (1911–98) became a very popular writer. His novel Heavy Sand (1979) was the first book published in the USSR to address the theme of the Holocaust. His novel Children of the Arbat appeared in the perestroika pe­riod (1987) and enjoyed resounding success. After the war, Vladimir Natanovich Gel´fand (1923–83) finished university in Molotov (Perm´) and for more than 30 years he taught history and social studies in a vocational school: one can only wonder if he ever told his students about his military experience. Before the war, Efraim Isaakovich Genkin (1919–53) had already completed the M. V. Lomono­sov Institute of Chemical Technology and the K. E. Voroshilov Military Academy

219 Samoilov, Izbrannye proizvedeniia, 1: 58.682 OLEG BUDNITSKII

 

of Chemical Defense in Moscow. Other details of his biography and the cause of his early death are unknown. Vasilii (Iosif Solomonovich) Grossman (1905–64) wrote the great novel Life and Fate, the manuscript of which was seized by the KGB in 1961 and published abroad only after his death (in 1980). Nikolai Nikolaevich Inozemtsev (1921–82) was an economist, contributor to the journal Kommunist and the newspaper Pravda, a member of L. I. Brezhnev’s group of speechwriters, member of the Academy of Sciences, and director of the Institute of World Economy and International Relations of the Academy of Sciences of the USSR. He belonged to the reformist contingent of the party. Boris Samuilovich Itenberg (born 1921) earned his doctorate in history and became a professor and author of many works in the history of revolutionary populism and Russian liberalism. He lives in Moscow. David Samoilovich Kaufman (his pen name was David Samoilov) (1920–90), a poet and translator, was a cult poet of the Rus­sian intelligentsia in the 1970s–80s. Elena Moiseevna Kogan (pen name Elena Rzhevskaia) (born 1919) is a writer living in Moscow. Lev Zinov´evich Kopelev (1912–97) was a literary scholar, critic, and memoirist, a professional Germanist, and dissident. He was imprisoned from 1945 to 1953, was stripped of his Soviet citizenship in 1981, and died in Germany. Evgenii Grigor´evich Plimak (born 1925) has a doctorate in history and is a philosopher living in Moscow. Grigorii Solomonovich Pomerants (born 1918) is a publicist, cultural critic, and dissident. He was imprisoned from 1950 to 1953 and lives in Moscow. Boris Abramovich Slutskii (1919–86) was one of the most popular Soviet poets in the 1950s and the author of many uncensored works published after his death.

Translated by Susan Rupp

Купить артикль

Institute of Russian History
Russian Academy of Sciences
ul. Dm.
Ul´ianova, 19
117036 Moscow
Russian Federation
obudnitski@yahoo.com

© Oleg Budnitskii











ОЛЕГ БУДНИЦКИЙ

Критика: Исследования в российской и евразийской Истории 10, 3 (Лето 2009): 629–82.
Статьи

Образованные советские офицеры в Побежденной Германии, 1945
ОЛЕГ БУДНИЦКИЙ

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ ВСТРЕЧАЕТ ВРАГА

 

“Там Она, Проклятая Германия!”

 

Лев Копелев вошел в Восточную Пруссию в грузовике Форда. Не было никаких маркеров, таким образом он должен был отличить границу непосредственно: “Это было уже согласовано ранее: как только мы пересекли границу, мы отметим ее соответствующим способом. Остановив точно на линии согласно карте, я командовал, ‘Вот Германия, выйти и уменьшить Вас!’ Это казалось остроумным нам, постоянному праву рядом с декоративной чашкой, чтобы отметить начальный вход во вражескую территорию точно этим способом. ”1

Германия приветствовала Владимира Гельфанда, командующего взвода миномета, в нелюбезной манере, “со штормом снега, свирепым ветром, и пустыми, почти потухшими деревнями.”2

Военный корреспондент Василий Гроссман вошел в немецкую территорию к вечеру. Это было туманным и дождливым, и “аромат лесной гнили” был в воздухе. “Темные сосны, области, фермы, здания обслуживания, здания с острыми обрамленными крышами” растягивались вдоль шоссе. “В этом пейзаже было большое очарование,” Гроссман написал, “маленькие, но очень толстые леса были хороши, с синевато-серым асфальтом и кирпичными дорогами, пробегающими их.” Его примечания могли бы походить на таковые из туриста, если бы не ссылка на огромный знак на плече дороги: “Солдат, здесь это — логовище фашистского животного. ”3

Я благодарен участникам на семинаре “Обаяние и Вражда: русско-немецкие Столкновения в 20-ом столетии и Идея Незападного Исторического Пути” (Берлин, 1-2 июня 2007) для их ценных комментариев к первой версии этой статьи. Я также благодарен Сьюзен Рапп, которая произвела перевод этого "не таким образом легкого", чтобы перевести текст; Теренсу Эммонсу, который прочитал и исправил перевод; и к Dietrich Beyrau, кто великодушно проверял немецкие сроки в статью. Моя специальная благодарность идет к Полу Верту для его усилий в редактировании англоязычной версии этой статьи. И, как всегда, это было очень полезно и приятно работать с Майклом Дэвид-Фоксом, Питером Холкуистом, и Кэролайн Пунки на подготовке этой статьи для публикации.

 

Командующий взвода орудия, Лейтенант Борис Итенберг, пересек границу Восточной Пруссии в области Gumbinnen на бронированном поезде. Он видел Германию, “эта проклятая страна,” впервые 25 марта 1945.4

Три недели спустя, Капрал копья Дэвид Кофмэн пересек немецкую границу: “От Birnbaum до Landsberg управляет узким шоссе с деревьями, установленными точно рядом с этим. Приближающийся Шверин, широкий плакат через дорогу читал: ‘Здесь была граница Германии.’ Здесь была Германия. Я непреднамеренно чувствовал себя взволнованным, пересекая эту невидимую границу. Плиточные крыши урегулирований, окрашенных в красный цвет радушно среди ясных зимних зерновых культур на блестящем и зеленом фоне весеннего утра. Спокойствие утра смягчало пустоту деревень и уродство руин. Это вводило определенную простоту регулярному и опрятному пейзажу, маленьким сосновым рощам, холмистая местность, даже, выращивала области. ”5

Лейтенант Элена Когэн вошла в Германию вдоль того же самого шоссе: “Снаружи Birnbaum там был пунктом входной платы контроля (KПП). На большой арке надпись, ‘Здесь была граница Германии.’ ”Все, кто в те дни путешествовал на Берлинском шоссе, прочитали еще одну надпись, сделанную со смолой каким-то солдатом на полуразрушенном доме, самом близком к арке, в огромных кривых письмах: “Здесь она, проклятая Германия! ”6

Майор Борис Слутский закончил войну не в Германии, а в Австрии. Для мужчин в его единице, однако, не было никакого различия между немцами и Австрийцами: “армия могла ощутить немца. Мы не знали, что немецкий язык достаточно хорошо различил пруссака и диалекты Styrian. Мы знали слишком мало о всемирной истории, чтобы оценить автономию Австрии в пределах Большой немецкой системы. Солдаты слушали внимательно к замечаниям о различии между Германией и Австрией и не верили слову этого. ”7



Эта статья была написана на основе писем, дневников, и мемуаров советских служащих, которые закончили войну на территории Третьего Рейха. Самый молодой из них, Евгений Плимак, старшим сержантом и переводчиком для военной разведки, поворачивался 20 в 1945; самое старое, уже известный автор Василий Гроссман, было 40. Большинство было между возрастами 22 и 34, с разрядами от младшего лейтенанта к старшему8 Они не были "типичными" представителями советского корпуса офицеров. Во-первых, большинство прибыло из Москвы; во-вторых, они или закончили или прерванный их исследования в учреждениях высшего образования, и в-третьих, многие из них могли общаться в немецком некотором haltingly, некоторые превосходно. Для нескольких из них работа с врагом стала военной профессией: они были или переводчиками или пропагандистами. Они могли чувствовать немцев как людей, а не в массе. Сделали ли они так практически другой вопрос. Все они были советскими интеллигентами нового поколения, если не родившийся под советской властью, то выраставший под этим, типичный и в то же самое время не в целом типичные продукты социальной разработки. Почти все они были евреями. Владимир Гельфанд и Евгений Плимэк немного отличались от других. Гельфанд, "провинциальное", которым только управляют, чтобы закончить среднюю школу, баловался поэзией, и что является более существенным, держал дневник редким для его искренности и naïveté. Плимаку удалось закончить только девять лет обучения, хотя он также занял четыре года заочных курсов иностранного языка в Москве. Он также прочитал Генриха Геина в оригинале.

Не входя в детальный исходный анализ, мы можем отметить, что большинство текстовых дневников, портативных компьютеров, и письма написанные непосредственно по пятам событий, в которых участвовали авторы и который они засвидетельствовали, и что они отражают и события и отношения авторов им в это время лучше, чем делают более поздние тексты. Нужно отметить, что письма - "менее откровенный" источник, чем дневники, поскольку они были написаны глазом военному цензору. Вопрос мемуаров более сложен. Таким образом Примечания Слутского о войне были изданы в 2000, хотя они были написаны в 1945; он дал их друзьям, чтобы читать тогда. Несмотря на всю литературную "переделку" текста (хотя примечания не были предназначены для публикации), это в любом случае делает ошибки из памяти менее вероятно.“ Все я сказал …, является настоящей правдой,” Плимак наивно утверждал в 2005, добавление, однако, “, поскольку это появляется мне по пространству больше чем половины столетия. ”едва нужно объяснить, что в 1995 и 2005, когда автор воздействовал на свои мемуары, что он видел “настоящую правду” через призму прошедших лет и несколько различным способом чем, он имел в 1945. (Это - все вне естественных ошибок памяти.) В отличие от философа и историка Плимака, автор Анатолий Рибэков (Аронов) был ясно ближе к правде, определив жанр его мемуаров как “новые воспоминания. ”10

 

Я полагаю, что несмотря на все такое резервирование, и даже данный неизбежное отклонение памяти и изменений, испытанных в послевоенных годах мемуаристами непосредственно, эти мемуары остаются довольно надежным источником. С военных лет несколько авторов, таких как Кауфман, ясно полагались на записи дневника. Но вне этого, в затрагивании тем, запрещенных в советский период в частности, у жестокости, которая сопровождала проникновение Красной армии авторов Германии, не было никакой традиции биографии, чтобы потянуть. Они не могли повториться, даже невольно, установленные клише, как часто имел место в рассказах о деяниях или несчастьях. Скорее они написали о том, что они фактически помнили, хотя, конечно, можно едва положиться на точность диалогов и детали их или других событий несколько десятилетий спустя. В некоторых случаях — и мы будем видеть это в ходе более позднего обсуждения — точность более поздних мемуаров или историй подтверждена записями дневника других свидетелей тех же самых событий.

В текстах и историях, служащих основанием для этой статьи, я искал “изображение Германии” и восприятие немцев, удерживавшихся этими людьми в 1945. Я предлагаю, чтобы война с немецкой территорией и занятием Германии стала зеркалом, в котором изображение победителей непосредственно — советских людей, советских людей, продукт развития столетия четверти советских общество отраженный. Это изображение, искаженное чрезвычайными обстоятельствами, было отражено в счетах свидетелей и участников рассматриваемых событий. Авторы этих текстов, советские офицеры интеллигенты, были самостоятельно отражены в “немецком зеркале.” “Портрет эпохи”, которой они сделали запись неизбежно, стал их автопортретом. Что они приносили с ними в Германию? Что они хотели? Естественно, как все борцы Красной армии, прежде всего они хотели мстить.

 

Месть

18 июня 1944, Кауфманн блуждал по центру Гомеля, ', город, "который был однажды красивый.” “Теперь только несколько сосен и частей знаков оставались: ‘–otel,’ ‘Проход,’” он написал в своем дневнике. Он закончился своего рода цитатой: “Помните эти руины и мстите за них! ”11

“Люди здесь — боятся гнева русского. Они бегут, бросая всю их собственность и имущество. Германия горит, и по некоторым причинам приятно наблюдать это злое зрелище. Смерть за смерть, кровь за кровь. Я не жалею этих человеконенавистников,” Гельфанд написал в день, когда он вошел в Германию 12

Рационалист и Марксист Копелев были против подразделения Германии, разрушения промышленности, против любого вида “немарксиста, непролетарской” мести. Он думал, что было "только" необходимо стрелять в полтора миллиона человек, включая все те в SS и Гестапо и пилотах, которые бомбили города. Он предложил, чтобы приблизительно то же самое число активных членов нацистской партии было приговаривать к длительным периодам заключения в лагерях. Простых членов партии, солдат, которые участвовали в занятии, лидерах Гитлерюгенда, и т.д, согласно Копелеву, нужно послать в различные страны в течение трех - четырех лет, чтобы восстановить то, что разрушили нацисты. Одна из женщин, он работал с, потрясенный жестокостью Копелева, утверждала, что он ненавидел немцев так, потому что он был евреем. Очень твердый интернационалист отвеченный, что он ненавидел не немцев, но фашистов 13, Эта беседа имела место в 1942 и поэтому имела абстрактный характер. Пересекая границу в Германию в 1945, первая вещь, которую сделал Копелев, должна была выразить его ненависть и презрение, мочась на немецкой почве.

Итенберг написал своей жене от Gumbinnen, что, с одной стороны, он плохо себя чувствовал о “сломанной мебели и блюдах, но с другой стороны, когда Вы помните, как они сожгли и разрушили нашу российскую собственность, Вы хотите взыскать месть даже на этой мебели, потому что это - немецкая мебель, потому что Неисправность сидела на этом!” (25 марта 1945).

Многие напоминали специфическое воздействие работы publicistic (Илья Эренбурга) Ильи Эренбурга в культивировании ненависти к немцам. “Как Адам и Колумбус, Эренбург был первым, чтобы войти в страну ненависти и дать название к его Неисправностям жителей. ”14 день прежде, чем войти в немецкую территорию, Кауфманн привел Коммунистическое Молодежное Движение (комсомол) встреча сотрудников разведки с темой, “На поведении советских борцов в логовище животного.” Это было сделано при его собственной инициативе, даже прежде, чем "основополагающая" статья Григорием Александровым появилась в Правде 15, сотрудники, однако, ответили на гуманистическую речь Кофмэна без энтузиазма. Один из них советовал ему читать Эренбурга.“ Наши мальчики не были ни злыми, ни жестокими, но они изо всех сил пытались так долго добраться до Германии, и такое чувство мести и недоброжелательности заполнило их сердца, которые, конечно, они хотели пойти на волнении и разрушить, сжечь, чванство злонамеренно и весело, необременить их сердца как Разин или Пугачев. Это желание постоянно питалось лозунгами и стихами, и особенно в соответствии со статьями Эренбурга. ”16

Другой "поклон" к Эренбургу прибыл от старшего сержанта Николая Иноземцева, кто на “получении каждого обычного декрета, чтобы остановить поджог, разрушение собственности, насилия, и так далее,” напоминала формула, выдуманная Эренбургом, “оставить все совести солдата. ”17 Эренбург не были одними. “Политика

из Большой Патриотической войны, работы тысяч политических рабочих, преподававших ненависть к немцу во всех его вариантах” (добавленный акцент).18, Это было общее настроение. Это было также установлено сверху. Газета печати армии, в которой служила Элена Коган, появилась 9 февраля 1945 под заголовком, “бойся, Германия; Россия прибывает в Берлин. ”19 Почти все думали, поскольку Майор Слутский сделал: “Наш гнев и наша жестокость не требовали оправдания. Это не было время, чтобы говорить о праве и правде. Немцы были первыми, чтобы пересечь линию между добром и злом. Для этого им возместили бы стократное. ”20

"Возмещенный" - но как и кого, точно? Чиновники, которые thirsted для мести встретил некоторых немцев, которые были “не тем видом.” Первые "обычные" немцы, что Кауфманн, встреченный в Miedzychod (Birnbaum), два километра от немецкой границы, оказалось, был двумя пожилыми музыкантами с их женами, одна из которых была парализована и транспортировалась в вагоне. Они остались в Miedzychod, потому что были неспособны уехать. Кофмэн говорил с ними о музыке; потому что советский чиновник понял небольшого немца, они использовали кусочки мелодий Брамса и Чайковского как "коммуникация". “Тогда им приказали уехать. Они пошли, старомодные пожилые мужчины, тощие, в заглавных буквах и пальто падения, несущих позади них на санях небрежно привязанные остатки их имущества и больной старухи. Горе Германии заслужило переданный горю на моих глазах, и я поклялся мне непосредственно не оскорблять ни женщин, ни детей моего врага. ”21

Единица, в которую Григорий Померанс поданный перемещался на запад “вдоль пути Rennenkampf” (кто командовал одной из российских армий в первой мировой войне): Тильзит, Gumbinnen, Stallupönen. Однажды Померантс видел голое тело 15-или 16-летней девочки на куче мусора. “Хотя внезапно весь слой ненависти к какому-нибудь немцу был снят от меня, и хотя я помню, что мертвая девочка по сей день, в то время, когда я отворачивался, я не продумывал это и разъяснялся, кто сделал это, они (от кого мировое зло выделялось), или мы? И если мы, тогда кто [точно]? ”22

Родственники некоторых из наших главных героев были убиты; некоторые были сэкономленной неудачей. V. Вся семья Н. Рогова погибла (несмотря на его славянское название, он был евреем). Он написал Эренбург из “проклятой Германии”:

Я смотрю на эти подобные человеку существа, и буквально поражен их недалекостью. Они ни не знают о, ни верят жестокости в России, совершенной их семьей. Они не могут почувствовать, что они то есть, могут немцы, убили ребенка, и они возможно не сознают существование “газовой камеры.” Когда я дарю им разрушение моей семьи в руках их проклятая семья как доказательство, они направляют свой пристальный взгляд на основание, бормоча это они не виновны во всем это. Разговор с ними требует много с точки зрения моих нервов и моего благосостояния, но не обеспокоить их проклятое племя — если можно говорить прямо — было невозможно; было необходимо по крайней мере объяснить, почему и по какой причине мы приехали. Когда я показал им иллюстрации от пограничной газеты суда над убийцами Майданек, они отклоняли свои носы и пытались изменить беседу на другой предмет. Каждый нуждается в адской силе желания и терпения иметь все это и ограничить себя 23

Рогов согласился с суждениями статьи Эренбурга, “Рыцари Правосудия,” издал в газете "Красная Звезда" 14 марта 1945, что советские солдаты не должны убивать детей и насиловать женщин:

Мы не должны, и мы не делаем, сделайте это, так как мы лучше, чем они и были подняты в советском духе. Но как сделать они понимать и чувство что мы, наши жены, дети, и старики пережитый и переживать? Я понимаю, что выражение “глаз за глаз” не должно быть взято буквально. Но мы должны понизить их в некотором роде, поместить их в их колени таким способом, которым сохранение среди проживания хуже чем быть под землей. Мне кажется, что это было бы очень только. Таким образом, за нас мстили бы для всех и всего 24

Однако, было неясно, как точно сделать это. Письмо Рогова к Эренбургу продиктовало только это непреодолимое противоречие — желание мстить за тех, кто погиб и невозможность от нарушения собственного сам, от становления как те, кто отравил женщин и детей в газовых камерах. Желание мести было заменено непониманием и беспорядком, возможно также, потому что уже были достаточно многие мстители под рукой, которые не были ограничены нерешительностью и сомнением.

Литература уже обратилась к вакханалии грабежа, насилия, и убийства гражданских лиц, которые сопровождали вторжение в Германию советскими силами 25, Но исследователи положились прежде всего на немецкие источники или советские официальные документы. Норман Нэймарк пишет, что “сегодня, беря интервью у ветеранов советского Военного Правительства в Германии или ветеранов Восточной прусской кампании, каждый получает подавляющий смысл, что прежние советские чиновники стремятся забыть поведение своих соратников (и их собственное безразличие к этому в время). ”26 Спустя десять лет после публикации книги Нэймарка, Кэтрин Мерридэйл пишет, “установленный в культуре почти полного опровержения, [Леонид] статья Рабихева и книга Копелева, до настоящего времени, среди единственных обсуждений этого вопроса на русском языке. ”27

Фактически, несколько чиновников не только сделали запись неожиданного поведения советских солдат но также и попытались объяснить это. К сожалению, большинство текстов, которые рассматривают здесь, за исключением книги Копелева Лева, было издано после появления книги Нэймарка и поэтому было недоступно ему. Ни, однако, делает Кэтрин Мерридэйл, упоминают их. В российской историографии тема злодеяний Красной армии в Германии остается запретной. Таким образом российский историк нового поколения, Элена Синявская, именует “акты мести” как “психологические расстройства” (который сам по себе верен для значительного количества советских войск). Она настаивает, однако, что они были исключениями, а не правилом. Как доказательство, она цитирует мемуары одного ветерана. “Мы не показали милосердия фашистам, которые приехали в нас с оружием в их руках,” вспоминают прежний специалист в области артиллерии и Герой Совит Унайона Г. Диэдиукина.“ Но мы не касались тех, кто устанавливал их оружие, кто сдался. Я никогда не видел случай, в котором с разоруженными людьми имели дело строго. Это было против нашего духа. И это само собой разумеется для гражданских лиц. ”Seniavskaia заканчивается, “гуманизм и великодушие победителей были одним из самых важных проявлений морального превосходства советских войск, которые в этой Патриотической войне защищали глубоко справедливые цели против гитлеровских агрессоров, грабителей, и убийц. ”28  Нет сомнения, что о правосудии целей, за которые боролись советские солдаты. Но проблема гуманизма и великодушия намного более сложна.


Не то, чтобы проблема злодеяний Красной армии относительно гражданского населения не обсуждена, но это просто не признано российским обществом, намного меньше политическими деятелями. Таким образом, в письме к британской газете The Daily Telegraph, российский посол в Лондоне назвал счета насилия солдат Красной армии немецких женщин, и даже советских женщин освобожденными от лагерей, в Энтони Биворе Падение Берлина, 1945 “очевидная ложь и инсинуации. ”29 все же времена изменяются, и книга Бивора была издана в российском переводе в Москве в 2004.30, Позволяют нам возвращаться, однако, к доказательству и размышлениям прямых участников в событиях.

 

Слутский, заявив, что “наша жестокость не должна быть оправдана” (см. выше), противоречил себе при письме, “наша жестокость была слишком большой, чтобы быть оправданной. Но это может и должно быть объяснено. 31, Что случилось в Восточной Пруссии? Такая жестокость была нашим насилием людей, грабежи действительно, необходимые и неизбежные? Мы написали и кричали для священной мести. Но кто был мстителями и за кого мы мстили? Почему были там среди наших солдат очень много бандитов, которые в массивных числах изнасиловали женщин и девочек, распространенных на снегу и в воротах, кто убил невооруженных людей, которые разрушили все, что они не могли унести, кто загрязнял, кто горел? И кто разрушил бессмысленно, только чтобы разрушить. Как сделал все, что становится возможным? ”Копелев спросил 32

 

“Гитлер был в состоянии убедить население Германии, что выйти из русских означало свое общее разрушение. Нужно признать, что наши солдаты не пытались опрокинуть то осуждение,” Кауфманн, тщательно отмеченный в его дневнике 33 “война, взял видные, личные формы,” Слутский написал о солдатах Красной армии, которые вошли в Австрию и не хотели полагать, что Австрийцы в любом случае отличались от немцев. “Немец был немцем. Они должны были ‘дать это ему.’ И таким образом они начали ‘давать это’ немцу. ”34

Самое поразительное описание массивного погрома, которому была подвергнута Восточная Пруссия, оставил Лев Копелев. Копелев путешествовал через измученные немецкие деревни Грубого Koslau и Klein Koslau. Он был уверен, что огни были результатом борьбы, или что немцы сожгли деревни непосредственно. Солдат объяснил ему с “ленивым преступным намерением”: “Они сказали нам: это - Германия. Это означает удар и охоту иметь месть. Но где мы можем провести ночь, и куда мы можем поместить раненных?” Однако, горящие деревни, оказалось, были только входом к черту. Вперед был Naidenburg и Алленстеин. Задача Копелева состояла в том, чтобы разъяснить “политическое и моральное настроение вражеского населения.” Сначала, однако, он столкнулся только с трупами. Первым было тело пожилой женщины в порванном платье: между ногами трупа был обычный городской телефон; убийцы попытались вызвать это в нее. Один из солдат, который помчались от дома, чтобы жить в поисках ограбления, объяснил, что женщина была шпионом, что “они поймали ее с телефоном. ”35, Который был достаточно.

В Oranienbaum, около Берлина, Кауфманн остановил солдат, которые планировали стрелять в немца для того, чтобы поддержать связи с врагом. Оказалось, что довольно пьяные солдаты принимали радио-приемник за портативную радиостанцию. Немец, который был напуган до смерти, был освобожден 36 первый живущий немец, который Копелев и его встреченные товарищи были старухой, ищущей ее дочь. Командующий Копелева лихорадочно захватил коллекцию "трофеев"; они имели уже загруженный автомобиль вертикальным фортепьяно, гобеленами, картинами, и вещами обнаружил в более богатых оставленных зданиях, и он не хотел транспортировать старуху. Он объявил, что старуха была шпионом, который путал их и требуемый, чтобы увести их где-нибудь и что она должна быть застрелена. Копелев захватил руку командующего с пистолетом, но в то время как чиновники боролись, солдат, сопровождающий их, стрелял в старые Усилия женщины 37 найти, что кто - либо еще живой был неудачен; в каком, казалось, было населенным домом, они нашли следы поспешного грабежа и умирающей женщины с ранами удара к ее груди и животу; рядом с нею кладут кинжал с выгравированной ручкой. Такие кинжалы были сделаны квалифицированными солдатами 38

Картина в Алленстеине была о том же самом 39, более гранильное описание Восточного прусского "погрома" прибывает от Николая Иноземцева, который, судя от примечаний издателя его дневника, вычеркнул часть его опасных примечаний:

Горящие немецкие города, следы недолгих сражений на дорогах, группах захваченных немцев (они сдались в больших группах, боясь, что они были бы застрелены, если бы они сделали так индивидуально), трупы мужчин, женщин, и детей в квартирах, линиях телег с беженцами, сценами массовых [неразборчивых], изнасилованных женщин … оставленные деревни, сотня и тысячи оставленных велосипедов на дороге, огромной массе рогатого скота, все они рев (никто не должен был там накормить коров или дать им воду) - все, они были “сценами сражения” наступления армией мстителей, сценами опустошения Германии, которая заставила выживающих немцев и их детей отказываться от борьбы с Россией 40

Иноземцев отражен Efraim Генкин, кто был в Восточной Пруссии в то же самое время. “Изображение нашего 'проникновения' продолжает ужасать меня. Солдаты превратились в своего рода диких животных. Области были усыпаны сотнями коров, которые были застрелены, на свиньях дорог, и цыплята с их головами убегают. Здания были ограблены и горение. Все, что не могло быть унесено, было сломано, разрушено. Неудивительный немцы бежали от нас как чума! Не было никакого гражданского населения. Все это было угнетающим и отталкивающим. ”41

Такой не имел место всюду. Единица лейтенанта Зеилика Клеимэна заняла немецкую деревню в который почти все женщины жителей то есть, и остававшийся детьми. Клеимэн написал домой 3 февраля 1945 это “наши солдаты ведут себя в культурной манере, "хотя" девочка приблизительно 16 жаловалась, что солдат поразил ее в голове с пистолетом. ”Лейтенант вызвал солдата, вся семья которого была застрелена немцами; и поскольку его знание немецкого языка позволило, он сказал местным жителям об этом, так же как как немцы переехали детей с резервуарами и колотили головы грудных младенцев на печи. “Если не сегодня, то завтра мы будем в сражении снова. Там мы изобьем немца снова. Но к грязному Ваша рука на беззащитной женщине — мы не немцы.” Неделю спустя, Лейтенант Клеимэн умер в сражении 42

 

Гельфанд и его товарищи, напротив, были особенно потревожены, что женский батальон боролся с ними: “Мы бьем их обоснованно, и захваченные кошки, те немецкие женщины, объявили себя мстителями их мужей, которые погибли на фронте. Я не знаю то, что было сделано с ними, но бездельники должны были быть наказаны беспощадно. Наши солдаты предложили, например, нанося удар им в их половые органы и т.д, но бы просто истребил их.” После нескольких дней он заметил с удовлетворением, “женщины от вражеской стороны не появились, так как тело одной из них было наколото на кол и отослано назад голое к немецким положениям. ”43

Личный опыт и истории тех, кто испытал немецкий захват, кто пострадал под нацистским режимом, были самыми существенными во внушении ненависти. “Какой из нас, пережив первую зиму войны, забудет синеватую раковину в детском лагере,” Слутский написал, “где на железе вербует оставленные точные петли немцев, здесь они повесили Пионеров, первых студентов школ вне Москвы. "44" я узнал, и я хочу, чтобы все узнали, каковы немцы действительно,” написал Владимир Тсоглин, частный сотрудник и сотрудник разведки в полку миномета из Белоруссии, его матери и сестре летом 1944. “Они не люди, они хуже чем животные. Люди могут фактически сжечь других людей в зданиях, после проливного бензина на них? Я не знаю то, на чем я найду дальше, проходя территория схваченный за немцев в ’41, но что я видел, пока достаточно, чтобы гарантировать разрушение их как бешеных собак.” 45

Жестокость часто, однако, объяснялась чем - то еще также — безразличием, любопытством, ленью. С Толстояном Плэтоном Кэрэйтаевсом больше не столкнулись на фронте. Жестокость к гражданскому населению не появлялась “точно так же как тот” и не была последствием простого пересечения немецкой границы. Это было скорее прямое продолжение жестокости к врагу. Немецкие войска “установили тон” с их негуманным лечением военнопленных. "Ответ" солдат Красной армии и гражданского населения подобно не был менее жестоким. Слутский отчеты в его примечаниях несколько событий, которые особенно ударили его. Зимой 1941, чиновники штата убили некоторых из 40 захваченных немцев из любопытства. Они взяли пальто от остающихся заключенных и транспортировали их дальше в открытой кровати грузовика. Когда солдаты услышали кое-что в кровати, грохочущей вокруг “как замороженный картофель,” они бросили тела тех, кто замерз до смерти из грузовика и в снег. 20 февраля 1943, на Мичуринской станции, как Слутский, зарегистрированный с подобной протоколу точностью, местные жители обменяли часы, кольца, и другие ценности с заключенными, сведенными с ума Румынами жажды, итальянцами, и югославскими евреями от батальона работы — для глыбы замороженного снега, покрытого мочой лошади, и насыщали с угольной пылью. Множество трупов было накоплено на платформах рядом с эшелоном заключенных. Можно только быть поражен, что заключенным удалось держаться за некоторые из их ценностей.

 

Офицеры разведки, схватив их первого заключенного, принесли ему с ними в течение трех недель. Отношения полностью дружили; немец был забавен и не ужасен в любом случае. Тогда вопрос посылки его армейскому штабу штата возник. Они убили немца, сначала позволив ему наесться. Никто не хотел идти восемь километров в снегу, чтобы укомплектовать штаб 46, Этот инцидент, возможно, служил основанием для стихотворения Слутского:

Что является этим мне! Я крестил детей немцев? Я ни не холодно, ни горяч к их потере! Я не плохо себя чувствую ни для одного из них! Я плохо себя чувствую вальс onlyThata twirledon гармоника.

Заключенные постоянно убивались, возможно больше в конце войны чем вначале, возможно потому что было больше заключенных тогда 47 войска, убитые в то время как выпитый, от страха, из мести, и ни по какой причине вообще. Командующий единицы разведки корпуса держал заключенного от SS как личного водителя. Ему понравилось идти, см. его любовницу на медицинской санитарной станции в трофее Фольксваген с шофером "трофея" позади колеса. Когда более высокая команда обнаружила без вести пропавшего заключенного в разведке, шофер был застрелен, чтобы избежать ненужных объяснений 48 В больнице в Graudenz, один из раненных немецких чиновников был застрелен, потому что у него был “лопух SS. ”49

 

Согласно Владимиру Тсоглину, окаменели “сердца людей.” Поскольку он написал своей сестре из Восточной Пруссии 14 февраля 1945: “И если Вы говорите некоторое время, ‘Слушайте, солдат, Вы не должны завершать того Ганса, позволять ему восстанавливать то, что он разрушил,’ он будет искать из-под своих поднятых бровей и говорить, ‘Не Вы русский? Они украли мою жену и дочь от меня.’ И он стрелял бы. И он был бы прав. ”50 самих Tsoglin сожалели, что они взяли очень много заключенных, так как они уже имели “так кровавый многие из них” (ikh я, tak делают cherta).51

По нашему представлению, месть была очевидно не "симметрична". Это не всегда зависело от личного опыта или личной трагедии данного советского солдата. Страдания и потери, понесенные одним или другим солдатом в Красной армии, не были фактором определения. Что решило, что результатом был человек непосредственно, его отношение к жизни — его собственное и те из других — его целая жизнь (и не только вооруженные силы) опыт, и его культура. Младший брат Копелева исчез без следа в начале войны, и его близкие родственники были убиты в Киеве в Бабьем Яре. Все же это был точно Копелев кто, по мнению относительно его начальников, выражаемого “буржуазного гуманизма.”

 

Жена солдата Василия Черкина и сестра умерли в Ленинградской Блокаде, и оба из его сыновей и двух братьев погибли на фронте. Его вся семья была потеряна. Казалось бы, что он должен и мог думать только о мести. В январе 1945, в городе Hindenburg, он и его товарищи провели ночь в богатом доме, владелец которого по некоторым причинам был неспособен или не желал сбежать:

Мы были встречены (поверхностно вежливый) владелец, молодой, интересный человек 30-40 лет, и его все еще очень молодая, но полно изображенная, высокая, сочувствующая жена. Он был сильным бюрократом; жена была вероятно домохозяйкой. Их две молодых девочки посетили классическую среднюю школу. Их квартира, которая была довольно большой, заняла первые этажи и вторые этажи. Квартира была очень удобно снабжена: дорогие коврики, шикарные занавески, дорогая мебель. Паркетный пол, старательно полируемый, отраженный как зеркало. Очевидно, девочки жили на втором этаже. Постоянное фортепьяно и хороший умывальник противостояли стене. Пять товарищей в нашем взводе и я должен был провести ночь на втором этаже. Мы устроились на солнечном паркетном полу. Я помню, как куски тающего снега от наших ботинок выделились на паркете. Такие лужи, трясины. Даже теперь я чувствую себя так или иначе неуклюжим, как будто стыдящийся 52

 

Немцы убили всю семью Милиционера Черкина, который добровольно вызвался для фронта в июне 1941, все же он чувствовал себя неуклюжим от грязи, оставленной на паркете немецкого дома!

Уже обсуждая убийство заключенных в прошлых месяцах войны 40 лет спустя, Кауфман (Самоилов) написал, “война наложила обязательство убить время. Они убедили нас, что мы имели право убить: убейте немца! Худшее, конечно, взяло обязательство как право. Их аргумент был: не немцы, SS, Гестапо ведет себя худшее? Для российского человека ничто не могло сравниться с Гестапо. Мы победили, потому что мы были лучше, больше морали. И большая часть армии не использовала право убить. ”53

Это может иметь место, но откуда сделал это меньшинство ясно не маленький, судящий масштабом грабежей и убийств на территории, занятой советским прибывавший войсками? Кто был этими людьми, полностью или в отличие от идеального Совета или в отличие от идеального русского как описано в российской литературе (верный, не во всех случаях — "Крестьяне" и “В Ущелье” Чеховым или “Деревней” Бунин нисколько не изображают Platon Karataevs и крестьян как Marei Достоевского). Преобразование российского/советского происходят только в результате войны?

Вспоминая его Московское детство и молодежь в 30-ых 1920-ых, Кофмэн написал о демографических, социальных, и психологических изменениях, испытанных населением капитала.

Pugachevshchina прибыл в город в начале 20-ых и праздновал свою победу с грабежом. Отпечаток грабежа находится на целом поколении. Это не место, чтобы обсудить, как люди, разграбленные социальной системой, ответили несистематическим грабежом. Мы говорим здесь только моральных последствий грабежа. Нравственно беспорядочный город, который участвовал в “конфискации expropriators,” потерял нормальное моральное понимание и позволил террор 20-ых, разрушение церкви и культурных сокровищ, их собственных национальных традиций, и позволил дикие формы коллективизации и 1937.54

Описывая жизнь жителей его мультижилого дома, этих новых городских обитателей, которые потеряли нормы деревенской этики и не приобрели новые они то есть, жизнь, фундаментальные особенности которой были “опьянением, непослушным поведением, воровством, болезнью, и частые смертельные случаи”—Кауфман неожиданно тянут связь с военными событиями: “более низкие глубины города ’30–40-ых появились из этих семей и произвели криминализированных солдат будущего Большой войны, тех детей, которых не брал дьявол, кто тогда в изобилии потворствовался в Пруссии и Померании, мстя за них непосредственно на любом для их голодного и отсталого детства. ”55

 

Григорий Померанс, после факта, который также попробовали, чтобы составлять, что случилось в 1945. “Я не знаю то, чем решающий стимул был для погрома, которым закончилась война: разгрузка нервов после трагической роли теряла значение? Анархический дух людей? Военная пропаганда?”

На дороге к Берлину кружит серость вниз перин …

Это не был Эренбург, на ком неудача лилась дождем вниз тогда; это был Tvardovskii. Стихи напечатали в пограничной газете, когда Славяне сожгли и опустошили пустые немецкие города. Ветер тогда ударял облака вниз (в моей памяти, это был белый и не серое), и этот белый вниз покрывал победу сверху донизу. Вниз был признак погрома, признак развязанного желания, что круги, усиливается, ожоги. Убейте немца. Мстить. Вы - мстящий воин. Переведите это с литературного языка в профанацию (в котором целая армия говорила и думала). Убейте немца и затем возьмите немецкую женщину. Там у Вас есть это, празднование солдата победы 56

Но где были чиновники и генералы во время праздника этого “солдата?” Почему они не останавливали беспорядки? “Но их собственное размышление было по существу не различно” (oni tozhe dumali почтовый-maternomu). Здесь мы сталкиваемся с неожиданным “извинением неравенства,” почти а-ля Бердиэев: ранее, также, чиновники не могли всегда ограничивать анархию Казака или крестьянина. Таким образом в легендарных воинах Измэйла Суворова, убитых все, когда Турки вышли, чтобы сдаться. Но был все еще смысл благородства, была честь благородства. “Крестьяне как Marei были хороши, когда они были сохранены в руке. И дворяне ограничили их. Но революция раздета от верхней страты.” Теперь, если чиновники отличались от неприметного солдата, это часто было в отрицательном смысле: “меньше терпения, больше снисходительности.” “Такие чиновники … в случаях массового насилия устанавливают заказ в линии. ”57

Это не было только метафорой. Леонид Рабихев вспоминает как в феврале 1945 в Восточной Пруссии, борцах Красной армии, настигнув колонку беженцев, и забыв об ответственности и чести и немецких подразделениях, которые отступали без борьбы, бросился в тысячах на женщин и девочек. Женщины, матери и их дочери, лежат налево и право на шоссе и прежде, чем каждый из них выдерживал хохочущую армаду muzhiki с их сброшенными штанами. Покрытых кровью и проигрывающим сознанием пихнули в стороне, и дети, бросающие их непосредственно, чтобы помочь, были застрелены. Ржания, рычание, смех, крики и стоны. Их командующие, их крупные фирмы и полковники стояли на шоссе, и некоторые смеялись, в то время как другие направили или, более точно, отрегулировали. Это было то, чтобы все их солдаты без исключения участвовали. Нет, это не было коллективной ответственностью, и нисколько местью на проклятых оккупантах. Это было адским, фатальным полом группы. [Это было] все-разрешение, безнаказанность, анонимность, и жестокая логика раздражаемой толпы. Встряхиваемый, я сидел в каюте грузовика, мой водитель Демидов стоял в очереди, и карфагенянин Флобера появился мне, и я понял, что война не может оправдать все [voina daleko ne vse spishet]. Полковник, тот, кто только что направлял, не может ограничить себя и входит в линию также, в то время как главные выстрелы дети и старики, которые свидетельствуют это в истерике 58

В правде картина, оттянутая Рэбичевом (кто стал профессиональным художником после войны), не вдохновляет большую уверенность. Мы знаем из документов и мемуаров о большом числе насилий группы, одно из которых Рэбичев вероятно засвидетельствовал, и в целом возможно, что некоторые чиновники “контролировали заказ.” Но это, тысячи одновременно участвовали в таком действии и кроме того сделали так средь бела дня на плече дороги и под лидерством высокопоставленных чиновников — это напоминает еще одной из живописи Bosch, экстраполируемой к 1945. Еще менее вероятно, что полковник "стоял в очереди" позади неприметных солдат. Полковники вели себя несколько по-другому.

 

Подполковник Лос'ев, командующий штата полка винтовки, послал своего зависимого лейтенанта в подвал, где немцы были скрыты, чтобы выбрать и принести ему женщину. Лейтенант выполнил заказ, и подполковник изнасиловал женщину, которая была принесена ему. Наказание не было очень серьезно; Лос'ев был понижен в должности в Полковнике разряда 59 Дубовике, командующий подразделения артиллерии, который принял участие в коллективном насилии, убежал с краткой паникой: командующий политической секции подразделения попытался обвинить его в “партийном вопросе,” но армейская политическая секция понизила случай и приказала, чтобы все бумаги, связанные с этим, были разрушены 60 Позже, поддерживающие чиновники учились управлять вещами без использования прямой силы: в июне 1945, Майор Никитин просто приказал, чтобы мэр города Геры послал “два broads,” один для него, другой “из великодушия” для переводчика, сопровождающего его. Заказ несли 61

Кауфманн обеспечил различный ответ, чем сделал Померанс относительно того, почему чиновники не останавливали использование силы против гражданского населения. “Наши генералы и чиновники, чувствуя, что этому армия нельзя позволить убить каждого немца без наказания, не имели внутреннего права остановить убийство, начиная с лозунга прежде, чем 17 April62 всегда были тем-же-самым-'Kill немец! ’Армия сопротивления и самообороны неощутимо стала армией свирепой мести. И здесь наша большая победа начала превращаться в моральное поражение, которое неощутимо появилось в 1945. ”63

 

Конечно, не все чиновники были безразличны к тому, что сделали их товарищи по оружию. Копелеву сказали, что командующий подразделения, Полковник Смирнов, лично стрелял в лейтенанта, который, в воротах, “сформировал линия немецкой женщине, держался основание.” Копелев сидел в военной тюрьме с командующим батальона, старшим лейтенантом охраны, Сашей Николэевом от Горький. Николаев стрелял в сержанта, всадника Заказа Славы, который попытался изнасиловать несовершеннолетнюю девочку. Сержант был выпит, вел себя настойчиво, и достиг своего автоматического. Тем не менее, его считали лучшим офицером разведки в полку и был представлен для второго Заказа Славы; и старший лейтенант был обвинен в превышении границ необходимого self-defense.64 В другом месте, Копелев описывает аргумент между "капитаном-мародером", который указал на правосудие мести и процитировал надежный Эренбург, и старшего лейтенанта-сапера, одного из “серьезных молодых людей большой войны.” Сапер также полагался на клише интернационалиста в прессе, но как будто он был действительно убежден в том, что он сказал: “Как можно говорить о мести на немцах? Это не наша идеология — чтобы взять месть на людях.” Мародеры, он сказал страстно, должны быть застрелены на пятне 65

Так, кто был в конечном счете ответственен за моральное снижение армии (по крайней мере ее активный компонент) в 1945? Ответ Кофмэна прост и полностью в духе “детей 20-ого Конгресса”: Сталин. Хотя военное опустошение Германии было выгодно для Сталина, его “моральное разрушение” не было. “Это разрушение показало бы победу идеи свободы и потребности удовлетворения во внутренней политике нашего государства надежды, которые война родила для российской нации. [B] y представление организованных форм мародерства и силы, Сталин создал кое-что как национальная коллективная ответственность безнравственности [nechto vrode natsional´noi krugovoi poruki amoralizma], и уменьшил идею интернационализма к фразеологии раз и навсегда, чтобы лишить нацию морального права на реализацию свободы.” 66 Копелева, также ретроспективно, написал, что команда, особенно одобренная разбой — “‘священная месть’, должна была отличить советских людей от иностранцев. ”67

 

Сталин знал об использовании силы против гражданского населения в Германии. Лидерство Народного Комиссариата Внутренних дел (НКВД) сообщало ему об этом в достаточных деталях. Таким образом Берия сообщила в секретном коммюнике от 17 марта 1945, что “много немцев объявляют, что в Восточной Пруссии все немецкие женщины, которые оставались в тылу, были изнасилованы солдатами Красной армии.” Как будто "делая запись" такого утверждения немцами, Берия также ясно показывала конкретные примеры, подтверждая, что они не были необоснованны. Немцы говорили о насилиях группы советскими солдатами всех женщин, от несовершеннолетних девочек старухам. Самый возмутительный случай был тем, зарегистрированным эксплуатационно-военной группой НКВД в городке Spaleiten. Служащие НКВД отмечены во время фильтрации гражданского населения, что у 3 женщин и 12 детей были сокращения через их правые запястья. Они были марками коллективной попытки самоубийства.

Поскольку одна из женщин пересчитывала, 3 февраля, когда единицы прогресса Красной армии вошли в город, войска Красной армии вытащили ее во внутреннем дворе, где она была изнасилована в свою очередь 12 солдатами; другие солдаты в то же самое время изнасиловали ее соседей. Та та же самая ночь, шесть солдат вошли в подвал и изнасиловали женщин перед их детьми. 5 февраля было три насильника, и на следующий день восемь пьяных солдат не только изнасиловали женщин, но и разбили их также. Чиновник НКВД сделал запись доказательства женщины: “Под влиянием немецкой пропаганды о том, как Красная армия мучает немцев, и видевший фактическое мучение их, мы решили убить нас, так 8 февраля мы порезали правые запястья нас непосредственно и наших детей.” 68 Согласно счету одного из местных жителей, две немецких женщины, которые были изнасилованы несколько раз, убили себя на чердаке его дома. Приблизительно десять самоубийств были зарегистрированы в связи с эвакуацией из пограничной области в городе Грантов 18 и 19 февраля. “Самоубийство немцами, особенно женщинами, стало более широко распространенным. ”69

 

Однако, декрет от Сталина об изменении отношений к немецким военнопленным и гражданскому населению следовал только месяц спустя, 20 апреля. Это сказало, что это было необходимо “рассматривать немцев лучше” и объяснило: “более гуманное отношение к немцам сделает выполнение военных операций на их территории легче, и без сомнения уменьшает упорство немцев в защите. ”70

Сталиным был Сталин, но достаточно “человеческого материала” было обязано создавать “коллективную ответственность безнравственности.” Война, особенно такая война, не делает никого лучше; однако, нельзя забыть четверть века относительно насилия и прославление насилия, жестокость власти — и часть населения, которое поддерживало это — относительно его собственных людей. "Более поздний" Самоилов (Кауфманн) утверждал, что “люди Германии, возможно, пострадали даже больше, было это не для российского национального характера — нехватка злости, нехватка мстительности, любовь к детям, теплоте, отсутствию чувства превосходства, остатков религиозных и сознание интернационалиста в очень толстых из масс солдата.” Он также отметил, что “врожденный гуманизм российского солдата проявлял милосердие к Германии в ’45.” 71, Но это суждение кажется более вероятным дань Популистской традиции российской интеллигенции чем отражение действительности. Этому полностью противоречит его описание новой городской окружающей среды 30-ых 1920-ых.

 

Kopelev-кто был один из первых в российской литературе, чтобы описать мародерствующее насилие и убийство мирных жителей, переданных борцами и командующими Красной армии, и кто попытался выступить против этого и был приговорен к десяти годам в лагерях для “буржуазного гуманизма” - тем не менее не отличал себя от его товарищей по оружию.

 

Сражение продолжается вне города [Алленстеин]. И мы собираем трофеи-Beliaev, наряду со мной и мелким сержантом вора и другими мародерами. Мы - все вместе. Генерал на станции, заказывая коллекцию чемоданов, и сапера лейтенанта, который верит в интернационализм, и водителя резервуара, выгнанного из единицы, и всех те, кто пересекается там, кто ползает вдоль снега в черных масках взрывов, и те, кто штурмует Königsberg, кто стреляет, умирают, проливают кровь, и те в безопасных армейских запасах, кто пьет, создает их храбрость, и повышение, broads-мы - все вместе. Честный и основной, храбрый и трусливый, хороший и жестокий. Мы - все вместе, и нет никакого пути и никакое время, чтобы выйти из этого. И слава не является отдельной от позора 72

Все же Копелев, Кауфманн, и Слутский попробовали, до одной степени или другого, чтобы выступить против волны бессмысленного насилия. Это было нелогично, учитывая принцип "выплаты", в свете факта, что они были всеми евреями.

Евреи?

Почти все авторы писем, дневников, и мемуаров, которые служили источниками для этой статьи, были евреями 73, Они были всеми советскими евреями, у которых был шанс присоединиться к новому большинству интернационалиста. Они использовали тот шанс, также, в большинстве случаев не даже думая, что случалось с ними — и что случалось с их людьми. Grossman, кто принадлежал другому поколению, был исключением. Он родился и потратил свое детство в “еврейской столице” Бердичева, где его мать жила и была убита нацистами 74

 

15-летний Кофмэн вспоминал, что в его раннем детстве его отец рассказывал ему различные истории от Библии и пытался привить ему “дух национализма.” Эти усилия были, однако, неудачны: “немного националиста развивалось во мне, хотя я не был без чувства национальной гордости и чувства собственного достоинства. "75" В основном, у меня не было людей,” взрослый Кофмэн слегка утверждал.

 

Дух Евреев был чуждым, непостижимым, и отдаленным от меня. Осуждением я был интернационалистом, и в духе … также. Все же кое-что принесло мне близко к этому людей. Я был уверен, что, если бы своего рода неудача случалась с ними, я не оставил бы их и что я смело принял бы любое страдание со своими братьями. Все же все еще то, что люди были отдаленны от меня. Экспансивная Волжская песня коснулась моего сердца больше чем печальные и душераздирающие песни моих людей. Язык моих людей не мой язык, их дух не мой дух, но их сердце - мое сердце 76

В отличие от его отца, который “не делал суждение о нации, но просто принадлежал ей,” Кофмэн судит “еврейскую нацию.” Он судит это как посторонний, от перспективы “российских евреев,”, кто больше русского чем евреи, которые больше не идут в синагогу, но еще не посещают церковь — хотя позже значительное количество их было бы, Обсуждая проблему евреев и его отца много лет спустя, Кофмэн написал: “я говорю о его [добавленный-O.B акцент.] нация. ”78

Копелев “никогда не практиковал Иудаизм, не знал еврейский язык, и не чувствовал себя подобно или полагал, что себя был евреем.” Он идентифицировал себя как “русский еврейского происхождения;” он был евреем “формулой Tuvim”: его родство с евреями было определено не кровью, которая пробегает вены, а кровью, которая вытекает из них. Копелев чувствовал себя обязанным объявить его Еврейскость “жестоким, массовым антисемитизмом” в СССР. Копелев говорил об этом предмете в последнем 1970s.79 В 1945, так же как позже, он выражал интернационализм. Он объяснил антисемитизм, рост которого с 1942 на Копелеве, возможно, не проигнорировал, как естественное усиление класса и национальных противоречий во время войны, которые были сложны “потребностью национальных и более подробно великая держава патриотическая пропаганда, которая была и тактическим и стратегической потребностью.” 80 Даже в лагерях он твердо верил в “приближающийся коммунизм и в вечную Россию.” В 1948, друзья Копелева в sharashka (специальный лагерь, в котором была выполнена работа научного исследования), Дмитрий Пэнин и Александр Солзэнитсин, раскритиковал его за то, что он не желал признать себя “как еврей прежде всего,” и они не соглашались с самоопределением Копелева как “русский, интеллектуальный из еврейского происхождения. ”81

Ни один из наших главных героев не наблюдал вида еврейских традиций. Итенберг сказал его жене что в день Красной армии было “красное вино и жареная свинина (который я особенно люблю).” Месяц спустя, он написал: “пища теперь - очень хорошая, жареная свинина с картофелем, преобладает, и я не нуждаюсь ни в чем больше. ”82 Кофмэна отмечает в его дневнике память о простой радости на фронте: “Мы провели ночь … наполнявший нас непосредственно свининой и выпивший наш заполняющиеся молока. ”Религиозные предки 83 Кофмэна — его дедушка и особенно его прадед, который оставил его семью и пошел, чтобы умереть в Палестине вероятно, будет вращаться в их могилах, учившихся, как их несоблюдающий потомок нарушил обычай.

 

Все они, конечно, знали об истреблении нацистов евреев. Много потерянных близких родственников. Дедушка Итенберга оставался в Гомеле´ охранять их дом, не верующие истории о немецкой жестокости. Дом был спасен, но его дедушка был убит 84, Кофмэн отметил ужасную историю гетто Łódź в его дневнике 85, который Померанс также знал об истреблении евреев. Но поскольку он признал себя, это глубоко не затрагивало его. Он был и "русским" и жителем капитала до конца: “армейский русский ‘мы’ также затрагивали мое начальное понимание геноцида. На этом говорили о как будто из чьего-либо горя. Я, также, видел это как чье-либо горе. Я думал о тех, кто погиб как shtetl евреи [mestechkovye evrei] - то есть, те, кто не походил на меня. Я плохо себя чувствовал для них, конечно, но как будто для кого - то еще.” Померантс надеялся, что большинству городского, еврейского intelligenty удалось эвакуировать. Вообще, в войне, где миллионы людей умирали, не было никакого смысла в различении национальностью среди тех, кто погиб. Это уже “добралось до него”, когда он возвращался из Германии, в Majdanek, “около массы детских ботинок нагромождал в груде”: он “нащупывал те, кто погиб что касается его собственных детей и впервые полностью испытал слова Ивана Кэрэмэзова о маленьких детях, которые не были виновны в чем-нибудь. ”86

В одном Генерале случая А. Д. Окорокове, сказанном Копелеву, относительно обвинения, написанного о нем после его поездки в Naidenburg и Алленстеина (см. ниже): “Но Вы - еврей в конце концов. Как Вы можете любить немцев так? Разве Вы не знаете то, что они делают евреям?” Копелев ответил, “Что Вы подразумеваете, 'любовь'? Я ненавижу фашистов, но не, поскольку у еврея-I не было случая к думайте об этом очень часто — но как советский человек. Как человек из Киева и Москвы, но прежде всего как Коммунист. Это означает, что моя ненависть не могла быть выражена в изнасиловании женщин, в мародерстве. ”87 В падении 1942, когда Копелев утверждал, что будет необходимо стрелять в миллион или полтора миллиона нацистов, чтобы “оторвать все корни Hitlerism,” сотрудник приписал свою жестокость факту, что он был евреем и поэтому ненавидел всех немцев 88 В 1945, он был обязан продемонстрировать, что он, еврей, был преданным доктрине интернационалиста стороны. Он очевидно не подозревал, что сторона изменила доктрину, даже при том, что ее принятие нового государственного гимна было ясным отражением этого изменения: на 1 января 1944, Советский Союз осознал звуки не " Интернационала ", но к музыке Александра Алексэндрова.

Поведение Копелева было настолько необычно для его окружающей среды, что обвинение его, непосредственно вдохновленный его начальником и написанный кем-то, кто считал его другом, заявило, что, поскольку ребенок Копелев был воспитан в семье немецкого владельца 89 С целью "инструктирования" - или возможно как провокация-Kopelev's, непосредственный начальник, Zabashtanskii, описал свою поездку в Majdanek и утверждал, что сигнал газовой камеры был превращен не Гитлером или Goebbels, а обычными немцами, так как только евреи были ликвидированы в лагере. Взорвав с гневом об этом “шовинистическом предположении на трупах,” Копелев говорил о “своей семье”, выстрелил в Babi Yar в Киеве и о том, как в Oster они повесили всех с его фамилией; и относительно его единственного брата, который исчез без следа, Копелев надеялся, что он умер в сражении, “потому что, если он был захвачен, тогда он был gassed там в Majdanek.” “Но я ненавижу всех фашистов, и я не могу ненавидеть всех людей.” 90

Они действительно были подлинными советскими людьми. Проблема состояла в том, что концепция подлинного советского человека изменилась. Не всем удалось заметить это.

 

Иногда у наших главных героев был случай, чтобы обсудить " Еврейский вопрос " с немцами. Itenberg, кто не отказывался от шанса практиковать его немецкий язык и часто говорил с заключенными, спросил их: “Почему немцы не любят евреев?” “И 36-летняя Неисправность, садовник торговлей, начала говорить со мной об этом с энтузиазмом, и к моей радости я понял [“к моей радости,” Itenberg означал, что он мог понять немца]: ‘когда Гитлер пришел к власти, большинство банков, предприятий, фабрик, и другие коммерческие учреждения принадлежали евреям, и захватить все, что, они начали стрелять в евреев и помещать немцев в их место.’ Это близко к правде?” Это - то, как Итенберг написал его родителям, как будто пытаясь найти объяснение "материалиста" истребления нацистов евреев 91

 

Gel´fand, спустя половину года после конца войны, сделал запись беседы, которую он имел с немецкой женщиной, которую он буквально подобрал на улице.

Она говорила о евреях с презрением — она познакомила меня с теорией гонки. Она лепетала на приблизительно красном, белом, и аристократическое происхождение. Это раздражало меня, и все в пределах меня возразило. Невежество этого и других младших немецких женщин пробуждало мое негодование, которое я спешил говорить ей. Я даже попытался убедить ее, что у всех людей была та же самая кровь, красная и горячая, везде, где они были от, и что сказки о своего рода “благородной арийской крови” были полным изготовлением, и мракобесие бездарных фашистских теоретиков Rosenber [так] печатают [!]. Но она не могла понять это 92

 

Разногласия на вопросе о гонке, однако, не препятствовали тому, чтобы Gel'fand предпринял усилие (на сей раз, неудачно), чтобы обольстить женщину.

Советские чиновники были удивлены столкнуться с живущими немецкими евреями в Берлине и его предместьях. В Berkenwerder Кауфманн встретил четырех немецких евреев: “Их судьба была ужасна. Однако, живучесть этих евреев была поразительна. Они говорят, что приблизительно 2 000 евреев скрыты в предместьях Берлина.” На следующий день он встретил другую еврейскую семью фактически, смешанную семью. Он был удивлен видеть, что еврейская жена продолжала носить желтую звезду со словом Джуд на этом. Когда он спросил, почему, она ответила, что это была “хорошая вещь теперь.” Таким образом Кауфманн закончился, “признак позора стал своего рода паспортом для них. ”93

В конце апреля 1945 штат корпуса, в котором служил Анатолий Аронов, базировался в Wilhelmstrasse в Берлине. В самый первый день майор заметил “тощую женщину в темных очках, черном пальто и черном шарфе” во внутреннем дворе, смотря устойчиво на него. На следующий день женщина приняла решение, подошла к Аронову и протянула ему отходы бумаги со Звездой Дэвида, продвинутого она. “Признав” советского чиновника как еврей, она решила “показать себя.” Старое, женщина седения, которая казалась старой фактически, оказалось, было 16. В 1940, ее семья была выслана в Польшу. Фрау Кребер, с которой девочка училась играть на фортепьяно, скрыла ее в кладовой ее квартиры в течение пяти лет. Девочка хотела повеситься, но не было возможно сделать это, не выставляя ее учителя музыки. Ее надежда на будущее была привязана к родственникам, которые жили в Америке. Майор Аронов никогда не видел ее снова 94

В Берлине Элена Коган встретила Доктора Брука, дантиста. Он жил под псевдонимом, и его прежний студент и помощник Кдзэ Хдюзрмэн, и ее сестра помогла скрыть его. Пикантность ситуации лежит в факте, что Хдюзрмэн, теперь обработанный как помощник другому дантисту, Профессору Блэшку, личный дантист 95 Гитлера Гельфанда провел время в послевоенном Берлине с Rischovsky семья, немецкие евреи, и тайно “обмененные поцелуи” с их самой старшей дочерью, Elsa.96, Но встречей немецких евреев с их советскими братьями не всегда приносили счастье или даже понимание. Майкл Вик отметил, что старший лейтенант-переводчик команды стыдился своей Еврейскости и попытался скрыть это. Он ответил на еврейские аттестации Vik и его семьи, заявляя, “Все знают, что Гитлер убил всех евреев; и с тех пор, несмотря на который, Вы все еще живы, который означает, Вы сотрудничали с нацистами. ”97

Немногие из наших главных героев обсуждали ликвидацию евреев. Нацизм был абсолютным злом; для большинства людей время еще не задумалось о своем происхождении, сущности, и политике. Только Кауфманн, в контексте его "теории" о Hitlerism как идеал Bürgertum, мелкой буржуазии, логически вывел побуждения для разрушения евреев: “Булочка с начинкой ненавидит еврейского владельца магазина, Гитлер разрушает всех евреев. Булочка с начинкой считает себя и его жену наиболее хорошо заказанными Булочками с начинкой в мире. Гитлер кричит, что только нация Булочек с начинкой пригодна существовать на земле. ”98 В очевидной попытке ранить эту “нацию Булочек с начинкой,” Кауфманн, “для забавы,” сказал немцы, которых он встретил вокруг Берлина, что он был евреем: “Они были ужасно рады, как будто я не был евреем, а богатым дядей, который также собирался умереть. ”99

Кажется тем, что волновалось, что наши главные герои больше всего не были отношениями немцев к евреям — с ними, "все было ясно” - но отношения их соотечественников, их товарищей по оружию, поскольку подразумеваемый интернационализм советских людей начал испаряться перед их глазами (если это когда-либо существовало вне границ узкого круга городской интеллигенции).

За исключением Grossman, Борис Слутский несомненно наиболее волновался о судьбе евреев и " Еврейского вопроса ". Он сделал запись “истории еврея Джершел'мэна” о его путешествиях в оккупированной территории, включая то, что было самым горьким — как его прежние сотрудники, соседи, знакомые, и даже его шурин (Джершел'мэн был женат на российской женщине) не только не хотел давать ему убежище, но и попытался передать его немцам. Джершел'мэн выжил. Он выжил, конечно, потому что ему помогло большое разнообразие людей. Однако, его заключение — что “те, кто помог мне, были в десять раз больше в числе чем те, кто распродавал меня” - не было очень вдохновляющим. Это было частично, потому что в истории Слутский сделал запись этого те, кто помог, были далеки от того, чтобы быть в десять раз больше в числе, и в рассказывании истории его тяжелого труда чиновнику, которого он только знал, хотя еврей, Джершел'мэн должен был сделать "правильный" вывод. То, что было важно, было чем - то еще: Джершел'мэн, подобный истории много других историй этого вида, большинство из них с грустной подорванной окончанием уверенностью в "интернационализме" советских людей. Перед войной, Gershel´man, в его собственных словах, полностью забыл, что он был евреем 100, Ему напомнили о нем во время войны, и не только нацисты.

Слутский ясно признал это. “В Австрии я столкнулся с различным отношением русского к еврею,” он написал прямо после оптимистического близко истории Джершел'мэна. Он тогда рассказывает историю венской Еврейки, которая была скрыта в течение двух лет крестьянами Styrian из “крестьянской благопристойности” и жалости к ее трехлетнему сыну. “Она была бесцветной женщиной, со слабой кожей и унылыми красноватыми волосами. Мне всегда казалось, что не могло быть никакой расовой общности между веселым Odessans и хрупким Litvaks, что одна группа приехала от смуглых победителей Ханаана и других от бедных Обывателей, ослабленных рабством.” Вот ее история: “я часто слушал радио и знал Красную армию хорошо. Я ждал Вас. В моей всей жизни я занялся любовью только с одним человеком. И теперь я должен спать с каждым солдатом, который проходит через деревню. После его первого запроса.” 101 история не очень необычна в течение тех дней. Интересно (если тот термин является соответствующим для такой истории), не сам по себе, но для интерпретации, которую Слутский дает этому. Солдаты заставили женщину не спать с ними нисколько, потому что она была еврейкой. Маловероятно, что они интересовались деталями, так как женщина говорила на немецком языке. Для них она была "австрийским немецким языком и" можно было сделать с ними, чему один понравилось. Все же Слутский ясно, мучительно ощущаемый, как отношение русских к евреям изменилось (или появилось ясно во время войны).

 

Он попытался найти рациональное объяснение этого. В его словах “российский крестьянин установил бесспорный факт: он боролся с больше чем любой, лучше чем любой, более искренне чем любой.” Кроме того, государство решило разыграть патриотическую карту (который мог легко стать националистической картой). “Война принесла нам широкое распространение национализма в его basest, агрессивном шовинистическом разнообразии,” отметил Слутский. “Вызывание алкоголя прошлого доказало опасную процедуру.” Множество народов Советского Союза встретило друг друга во время войны. Они включали неграмотных или едва грамотных жителей Средней Азии или Кавказа, кто не понял русский язык и был неспособен обращаться с военной технологией. “Народы … познакомились друг с другом. Они не обязательно улучшали свое мнение относительно друг друга после этого знакомства.” 102 “был интернационализм, тогда это стало интернационализмом минус Неисправности; теперь яркая легенда, что ‘не было плохих наций, но плохих людей и классы, была наконец разрушена. minuses стал слишком многочисленным. ”103

Евреи заняли специальное место в этом масштабе взаимной антипатии, которая со временем была тем не менее преобразована в товарищество борьбы. Кажется, что это преобразование враждебности к товариществу затрагивало евреев меньше всего. Заказ Григория Померэнтса Красной Звезды был украден в больнице (в единице чиновников!).

 

Не было вероятно “ничего персонал” в этом. Заказ приносил 10 000 рублей на черном рынке. Капитан, “Русифицировавший Башкир,” однако, подошел к нему и начал объяснять, что это был возможно не Померанс непосредственно, кто заслужил такого оскорбления, но евреев вообще. Капитан получил известие от высокопоставленных чиновников, с которыми он лежит в той же самой единице больницы, что после того, как война там была бы “антисемитской революцией,”, потому что не было никаких евреев на фронте, “но в тылу, Пятый украинский Фронт взял Ташкент. ”104

“У тысячи евреев на фронте было отличное чувство, что военная служба их людей была неадекватна, который, что было сделано, был недостаточен,” отметил Слутский, как будто соглашаясь с теми, кто обвинял евреев. “Позор и гнев были направлены на те, кто принес внимание этому, и через самопожертвование некоторые стремились восполнить отсутствие их робких соотечественников на фронте.” 105 Это было ясно выраженным “еврейским комплексом,” не чуждый Слутскию непосредственно. Он объяснил отсутствие евреев в пехоте, отмечая, во-первых, что у них был университетский уровень и, во-вторых, который с 1943 на пехоте был заполнен крестьянами от освобожденных областей, где евреи были просто стерты. Эти необразованные пехотинцы сдавались более легко нацистской пропаганде, учитывая отсутствие евреев на фронте. В то же самое время, евреи составляли существенную акцию артиллерии, сапера, и других технических единиц, которые были всецело пролетарскими в составе. Это поощряло развитие philosemitism в определенных типах единиц. Антисемитизм, "постепенно уменьшаемый ни к чему” в корпусе чиновника также, где евреи были оценены как чиновники штата, специалисты в области артиллерии, политические рабочие, и инженеры 106

Ясно они были полностью логическими умственными заключениями; например, никакие объективные данные не свидетельствовали о "philosemitism" в "пролетарских" технических единицах, никакие "оценки" отношения к евреям среди чиновников не были сделаны. Одна вещь была ясна: “пролетарский интернационализм” встряхнулся; и Слутский, майор в Красной армии и Коммунист, не хотел урегулировать себя с этим вообще. Точный и острый наблюдатель в нем круто сосуществовал с квазимарксистским "теоретиком". Ясно представляя картину разрушения европейских Евреев, независимых от статуса класса тех, которые убивают, Слутский все еще связал следующую историю: “Один из немногих еврейских мужчин, которые возвратились к Sombor [югославско-O.B.] Сын богатого торговца, дал его собственность Коммунистической партии Югославии. Было сказано, что его сестра выступила сильно. Этот пример характеризует существование двух потоков в современной еврейской жизни — строители капитализма и его разрушители. ”107 В действительности, евреи в 1945 не были разделены на проблему отношения к капитализму. Они были разделены на две неравных части: те, кто выжил и те, кто не сделал. Прежний был в меньшинстве.

 

У смысла “несоответствия военного достижения” евреев, которые замучили Слутский, не было никакого реального основания. Антисемитские отношения, которые становились более сильными на всех уровнях советского общества во время войны, могли быть объяснены многими способами, но не отсутствием евреев с фронта. Официальные данные от Министерства обороны помещают число смертельных случаев среди еврейских служащих в 142 500. В абсолютных числах больший “вклад крови” в победу был сделан русскими, Украинцами, Belorussians, и татарами, числа которых превысили размер еврейского населения. Нужно учесть, что меньше чем одна треть (30.2 %) еврейского населения жила на территориях, не занятых нацистами в течение 1941; и точно та же самая пропорция (30.2 %) жила на территориях, захваченных за нацистов в период июня в течение августа того года. Подавляющее большинство последнего было убито. Другой 39.6 процентов советских евреев был расположен на территориях, занятых между августом и ноябрем 1941. Сколько из тех, которыми управляют, чтобы эвакуировать не известен. Нацисты также захватили территории со значительным еврейским населением позже, в 1942. В целом, потери еврейского населения (включая те, кто жил на территориях, захваченных СССР в 1939–40) насчитывали 2 733 000 или 55 процентов всего еврейского населения СССР в июне 1941. Это составляет более чем 10 процентов всех демографических потерь в СССР во время Большой Патриотической войны. Полагая, что больше чем половина еврейского населения истреблялась нацистами, наши вычисления предполагают, что евреев, которые погибли в составленных более чем 6 процентах фронта остающихся советских еврейских популяционных 108 евреев, не отличила "робость", судящая числом украшенных заказами и медалями во время Большой Патриотической войны. Их число достигло 141 502 человек; этой мерой евреи были превзойдены только русскими, Украинцами, и Belorussians.109

Майор Слутский преодолел еврейский “военный комплекс” позже, хотя не в прозе, а в стихе. Его известное стихотворение было названо, “О евреях”:

Евреи не прививают зерновых культур, евреи действительно имеют дело в своих магазинах, евреи преждевременно лысеют, евреи захватывают больше, чем им должны.

 

Ваш еврей потворствующий ублюдок; Он не много пользы в army:Ivan в траншейном сражении выполнения, Абрам, делающий торговлю на рынке.

Я услышал это, так как я был ребенком, и скоро я пройду любое использование, но я не могу найти место к hidefrom криками: “евреи, евреи!”

Ни одной сделке не потянули меня, никогда украденный, и всегда заплаченный, но я переношу, это проклинало bloodwithin меня как чума.

От войны я возвратился сейф, Чтобы быть сказанным моему лицу: “Никакие евреи не были убиты, Вы знаете! Ни один! Они все возвратились, все! ”110

 

“Еврейский реванш” в Германии произошел неожиданно, хотя участники самого действия были последними, которые будут думать об этом в точно этих сроках. Элена Коган была частью группы, которой задали работу с обнаружением Гитлера, или что оставалось от него. После открытия оставления какое-то время она держала зубы Гитлера, которые были помещены в коробку, которая держала духи или поддельные драгоценности (не было никакого сейфа под рукой). Не на мгновение мог она отводить взгляд от коробки, которая содержала единственное неопровержимое доказательство идентичности сожженного тела, обнаруженного во внутреннем дворе Reichskanzlerei, и Гитлера. Kogan раздражался, что она должна была тянуть вокруг коробки с зубами Гитлера под ее рукой все время; это было неудобно 111

Экспертиза патологии тела Гитлера была выполнена при наблюдении старшего судебного эксперта Первого Фронта Belorussian, Подполковника Фоста Айозифовича Шкэрэвскии.112 Даже в его худшем кошмаре, Führer, кто израсходовал так много энергии на истребление евреев, возможно, не предвидел, что его сожженный труп будет открыт евреем с символическим названием Faust, и что еврейская женщина тянула бы его зубы вокруг под ее рукой и, кроме того, будет раздражаться, что они вмешались в ее празднование капитуляции Третьего Рейха.

 

“Кампания Пакета”

26 декабря 1944, Сталин одобрил декрет для того, чтобы организовать квитанцию и поставку пакетов от солдат Красной армии, сержантов, чиновников, и генералов от активных фронтов до тыла страны. Посылка пакетов была разрешена не не раз месяц в следующем количестве: для неприметного солдата и сержанта 5 килограммов, для чиновников 10 килограммов, и для генералов 16 килограммов 113 значение декрета было очевидно: возможность отсылания домой "трофеев", как предполагалось, служила стимулом для кампании в Европе. Это было, между прочим, средство противостояния немецкой пропаганде, которая изложила вопрос: “Почему борьба на иностранной почве?” Это также привлекало внимание войск Красной армии “к предполагаемым и реальным преимуществам европейской жизни. ”114

 

Частный Василий Черкин видел декрет, который появился при “пересечении в немецкую территорию,” как эквивалентный “одобрению мародерства.” Рассматриваемый от другой перспективы, этот декрет, который по оценке Черкина был “отрицательным результатом,” был оправдан фактом, что “каждый месяц немецкому солдату разрешили отослать домой пакет 16 килограммов от территорий, которые они захватили. "115" популяризация войны посредством ‘кампании пакета’ глубоко вызывает отвращение у меня. Действительно ли это было необходимо, в мести за за негодяя, чтобы напомнить его?” Кофмэн спросил риторически 116, Слутский отметил, что “революционный прыжок” с точки зрения мародерства имел место после разрешения посылки пакетов 117

Описывая, что он видел ночь после взятия Gumbinnen, из которого сбежало немецкое население, Эфрэйм Генкин написал 22 января 1945, “Наши люди, как орда Гуннов, бросились на зданиях.”

Все горит; вниз от пера подушки летит в воздухе. Все, от солдата полковнику, тянут товары. В течение часов чудесно снабженные квартиры, самые богатые дома, были разрушены и теперь похожи на свалку, где порванные картины перепутаны с содержанием сломанных фляг пробки. Эта картина вызывает отвращение и ужас во мне. Это является мерзким, чтобы смотреть на людей, закапывающих чьи-либо товары, жадно захватывая все, что они могут достать. В то же самое время, стимул для этого, до известной степени, является разрешением отослать домой пакеты назад. Это является мерзким, отвратительным, и основным!!! Это точно так же как немцы в Украине 118

 

Итенберг интерпретировал декрет полностью по-другому, видя в этом только предоставление счетов: “Теперь есть директива: Вы можете послать пакеты с фронта, таким образом я сделаю так при первой возможности, когда я смогу послать кое-что. Теперь время закончено, когда пакеты к Германии были наполнены к переполнению с нашими российскими вещами, теперь это будет наоборот. Женщины с простыми российскими названиями-Nina, Marusia, Тонией, и многий другие, получают пакеты от любимых мужей, fiancés, и друзей; они будут радоваться победам Красной армии и проклинать наших врагов.” Он хотел добраться до Пруссии как можно быстрее, в то время как “там были все еще некоторые трофеи.” 119 первый немецкий город, которого достиг Итенберг, был Gumbinnen. Это было спустя несколько дней после того, как единицы прогресса захватили это. Рассмотрение, что было обсуждено выше, было немного в пути трофеев там. Согласно Итенбергу, все, что оставалось в зданиях, было “скелетами мебели.” Обивка была опытно сокращена прочь 120

У лейтенанта Гельфанда не было никаких сомнений относительно декрета "пакета": “Никто не препятствует тому, чтобы никто брал и разрушил то, что немцы украли от нас ранее. Я полностью удовлетворен.” Гельфанд был озадачен только варварским отношением его товарищей по оружию (с кем, между прочим, у него были очень недружелюбные отношения) к классической немецкой культуре. Его командир роты разбил депрессию Schiller, и “разрушит Goethe также, если бы я не разорвал это от рук этого сумасшедшего и похоронил это, обернув это в тряпках.” “Гении не могут равняться с варварами,” командующий взвода размышлял, и разрушить их память - большой грех и позор для нормального человека. ”121

Три дня спустя, вместо того, чтобы расслабить Gel´fand должно было провести его ночи “пустеющие сумки лишних товаров трофея — не было возможно нести все это.” Он был успешным мародером; и множество часов, которые служили мелочью, проходило через его руки. Большинство не работало, но для солдат они были все еще ценны 122 команда, одобренная конфискацию товаров и разбой. Как только единица Гельфанда утвердилась на западном берегу Одера, команда дала заказы “проверить здания.” Взятие Гельфанда состояло из авторучки, пакета игры в карты в случае, регулярных часах, и серебряной цепи часов. Правда, часы, которые он нашел, были немедленно взяты командующим соседней компании 123

 

Кауфманн описывает подобное, хотя картина большего масштаба “конфискации expropriators.” Недалеко от Берлина, в Strausberg, уже в самом конце войны, командующий компании разведки приказал, чтобы солдаты, сидящие в грузовиках, переполненных с товарами поместили трофеи в основание и возвратились к их единицам. Группа чиновников, лгущий в ждет возвращения из рядового от их кампании грабежа, вырытой в груду пальто, исков, нижнего белья, радио, и аккордеонов и, начал связывать лучшие пункты в пакеты. Полковник Сэвитский, который был самым старшим в разряде, не мог унести все, что попалось на глаза, и сверху этого приказал, чтобы самый большой аккордеон послали ему. Усилие сбыть меньший инструмент ему было неудачно, поскольку Savitskii подсчитал все кнопки на его привилегированном аккордеоне и нашел, что это имело больше 124

Часы, вместе с алкоголем, были самой твердой формой валюты среди победителей. В вилле вне Берлина, где Григорий Померанс и его товарищи были quartered, не было никаких оставленных часов, кроме высоких часов с маятником два метра высотой. “Мы издадим закон так, чтобы меньшие часы не были произведены,” Рут, владелец виллы, шутила горько, “потому что Ваши парни украли все остальные.” Один из друзей Рут жаловался на советский Militärfrauen [военные девочки]. “Солдаты мужского пола ограбили ее прямым способом: они захватили пищу, вино, и часы. Но Militärfrauen, немедленно вычисленный, где она скрыла драгоценности, чувствовал matreshka на заварном чайнике, и раскрыл все.” Фрау Рут дразнила Померанс “о словаре российского солдата”: Кольцо, Ohr, Радиус, Wein [кольцо, часы, велосипед, вино].125 Они были "надежными акциями" валютного рынка.

 

У даже городских жителей от зажиточных семей СССР сначала была возможность испытать много вещей, которые были обычны для европейцев только в Германии, даже если они, возможно, видели их прежде. Gel´fand узнал, как поехать на велосипеде в предместьях Берлина 22 апреля 1945, поскольку он отметил точно в его дневнике 126 Велосипеды, были чрезвычайно оценены победителями. Были недостаточно для всех, и таким образом для этих трофеев нужно было пойти голова, чтобы возглавить. Itenberg, уже демобилизованный в конце 1945, уехал домой с велосипедом, хотя он действительно не совсем получал все это путь назад: он прошел мимо парохода; и учтивые немецкие машинисты согласовали это на тендере, от которого это было взято. Itenberg сомневался, что “наши парни” украли велосипед 127

У Itenberg вообще было немного удачи с трофеями. Его единственная добыча была рядом столовой посуды. Это было похоронено жителями, которые сбежали, но войска Красной армии обнаружили отверстие и вскопали его. Итенберг написал своей жене: “Даже я не твердо стоял и взял для меня непосредственно десять пластин, шесть из которых были тем же самым, с замечательным рисунком, кристаллическим графином и пятью бокалами, один из которых был сломан; тогда я взял еще две небольших чашки с небольшими пластинами — весь баварский фарфор (лучший фарфор в мире). Послать фарфор в пакете является бессмысленным — он сломался бы. Таким образом мы будем ждать до конца войны и затем мы заполним графин вином и напитком от бокалов. ”128 блюда, в отличие от велосипеда, сделали это домой.

 

Солдаты продолжали "сжимать" вещи из гражданского населения до прошлых дней военного 129 Разбоя, и массовое опьянение разрушило эстетичную из победы. Померантс вспоминал свои Берлинские впечатления от начала мая 1945: “Одна из самых больших побед в мире. Все радуется и поет в груди. И резко прорывание через радость является позором. Мировой капитал. Группы иностранных рабочих связывали на углах, возвращаясь во Францию, Бельгию, и перед их глазами — что позор! Солдаты выпиты, чиновники выпиты. Саперы с миноискателями ищут в кроватях сада похороненное вино. Они также пьют алкоголь метила и идут слепые. ”130

Точность воспоминаний Померэнтса подтверждена записями дневника других свидетелей и участников. Впечатления Гроссмана от “колоссальной природы победы,” общая радость — “баррели винтовок цвели с цветами, как стволы весенних деревьев” - были существенно разрушены, поскольку он признал позже, фактом, что многие из тех, кто праздновал, "жили мертвецы”: “они допили ужасный яд от бочонков с технической смесью в Tiergarten-, яд начал действовать в третий день и убитый беспощадно.” Большая победа, и в то же самое время атмосфера барахолки: “Баррели, груды товаров промышленного назначения, ботинки, кожаные товары, вино, шампанское, одежда — все это они несли и тащили на их плечах. ”131

1 мая 1945 в Берлине, Капитан Эфрэйм Генкин отметил, что он учился не быть удивленным и что “нет никаких симпатичных слов, которые будут написаны,” возможно, потому что “все были выпиты” вокруг него. “Все и все.” Капитан, который боролся почти с начала войны, был одним из немногих, кто испытал не только счастье победы но также и ее позора: “Берлин замучен. Замученный как Пруссия, Померания, Силезия, как вся Германия, где российскому ботинку удалось ступить. Берлин замучен. Ужасно замученный. Я не могу даже написать об этом. ”132

Grossman мог. “Все находится в огне,” он написал в Шверине. “Грабеж находится в полном колебании. Старуха бросилась из окна здания горения. Мы входим в дом, есть лужа кровопролития и в этом старик, застреленный грабителями. Есть клетки с кроликами и голубями в пустом ярде. Мы открываем их двери, чтобы спасти их от огня. Два мертвых попугая в их клетке. ”133 В Берлине, Grossman пошел в известный зоологический сад, где борьба имела место. Он видел тела мартышек, тропических птиц, и медведей.

 

Тело гориллы, которая была убита, было в клетке. “Действительно ли это было опасно?” он спросил зрителя. “Не, это только рычало громко. Люди опасны. ”134

Слезы троянских Женщин

Исследователи, которые обратились к теме массовых насилий, совершенных советскими солдатами и чиновниками в Германии, отмечают, что эта тема была запретной в советской/Российской литературе: “Ни в мемуарах, ни в историях периода не проблема насилия, которое рассматривают как надлежащий предмет обсуждения. "135" предмет [насилия] был столь подавлен в России, что даже сегодня ветераны отказываются признать то, что действительно случилось во время нападения на Германию terroritory. ”136 нет ничего удивляющего в этом. Это не был только вопрос запрещений. “Вы знаете, я не плохо себя чувствую для немцев вообще, позволяю им стрелять в них и делать независимо от того, что они хотят с ними,” сказал Николай Сэфонов своему другу Николаю Иноземцеву в конце января 1945. “В любом случае ничто не может быть по сравнению с тем, что они сделали нам, так как у этого были государственная организация и область. Но позорно, что все эти насилия понижают достоинство армии в целом и каждого русского индивидуально.” Сэфонов погиб 6 апреля 1945.137

 

Если борцы думали о чести армии в 1945, ветераны волновались об этом, также. Те, кто выжил, не хотели, чтобы действия насильников затемнили память об упавшем, они “вертикальная молодежь большой войны” (strogie iunoshi velikoi voiny). В беседах ветераны войны не были очень предстоящими, очевидно также, потому что интервьюер был иностранцем 138, Этому несомненно может объяснить не только страх (после того, как август 1991, там было действительно ничто, чтобы бояться), но нежеланием “вывесить грязную прачечную,”, даже если обсуждение было во время долго мимо.

Возможно это было точно, потому что ветераны не хотели затемнять яркое изображение победы. В конце концов, победу в Большой Патриотической войне считают возможно единственной бесспорно все-национальной ценностью в России.

Вы не можете изменить прошлое, однако, и единственное средство "преодолеть" его состоит в том, чтобы "принять" и объяснить это. Поэтому, дневники и мемуары особенно интересны, поскольку они были написаны в высокой температуре событий, в которых авторы не оглядываются назад на развитую традицию и не боятся "вычеркивания" победы. Это также относится к ветеранам, которые постепенно освобождали себя от Советской власти ценностей и не считали себя обязанными следовать за официальной версией прошлого. Несколько из них, и во время войны и много лет спустя, стремились не только описать, но и объяснить, у чего был happened.

 

Проблема насилия - одна из центральных проблем в письмах интеллектуалов, которых мы исследовали. Возможно, как Померанс, они были способны к чувству “для победителя и для побежденных неудачных женщин.” При питье со случайным знакомством в немецком городе, “в доме, полном немецких женщин,” Померантс помнил линии от “Банкета Шиллера Победы”:

 

У стен замка Приэма был sunkTroy в пыли, и пепел лежит.

Противопоставление “радости Achaens” со “слезами троянских женщин,” Померанс был одновременно заполнен “радостью и ужасом. ”139 После того, в воспоминаниях о войне в России больше точно о ее заключительном этапе там оставался только “радостью Achaens” и радости. Большинство предпочло не вспоминать “слезы троянских женщин.”

Слутский попытался рационально объяснить отсутствие любой заметной борьбы против насилий, числа которых росли резко, когда армия вошла в австрийскую территорию. Австрийские деревни, которые выглядели большими на карте, оказалось, были коллекцией зданий, рассеянных на холмах, отделенных от друг друга лесом и долинами: “Часто, нельзя было услышать крики женщины от одного дома до другого.” В большинстве ферм и небольших деревень там не были ни гарнизоны, ни командующие. В то же самое время, австрийские женщины, лишенные мужчин, “, не были слишком стойкими.”

“Но прежде всего другие факторы, это было универсально страхом и безнадежно — который заставил женщин поднимать свои руки на столкновение с солдатом, и это вынудило мужей стоять в двери, в то время как их жены были изнасилованы. ”140 самих Слутский привели импровизированное исследование в урегулировании Sichauer, на границе Styria и Burgenland. Он расспросил шесть девочек, которые были изнасилованы, включая тот, кто был изнасилован шесть раз через три дня. “Кокетка Ангелика,” кто казался гордым, что она была изнасилована только однажды, потому что она ловко скрыла в огородах, описанных, что случилось в единственной фразе: “они охотятся на нас как кролики.” Солдаты стучали в дверь в середине ночи; если это не было открыто, они сломали стакан и изнасиловали женщин “прямо в общей спальне.” “Они, возможно, по крайней мере вели старые в другую комнату,” жертвы жаловались. Девочки не проводили ночь дома, но вместо этого спали в стогах сена. Они ждали со страхом падения, когда станет бывшимся холодно 141

Секунды Кауфманн Слутский, за исключением того, что случай он описывает, имели место не в Styria, деревня, далекая от глаз команды, но десять километров из Берлина: “молодая девочка, Хельга. Семнадцать лет. Она была изнасилована пять раз солдатами. Женщины спросили, что они не трогают ее больше — она не могла обращаться это. Какой ужас! Сама она спрашивала меня об этом. Я трачу весь день со стариками, broads, и их детьми, защищая их от всех видов вторжений. ”142

Gel´fand сделал запись подобной истории. В Берлине он встретил большую немецкую семью. Самая молодая девочка, ее счетом, была изнасилована примерно 20 солдатами перед ее матерью. В состоянии отчаяния девочка предложила, чтобы Gel´fand жили с нею, так как он был чиновником, и затем другие не будут трогать ее. Ее мать также просила это на ее дочь.

В городе Forst (в Бранденбурге), ища квартиру для расквартировывания, Померантс обнаружил старуху, лежащую в кровати в одном из зданий. “Действительно ли Вы больны?” “Да, Ваши солдаты, семь из них, изнасиловали меня и затем проталкивались бутылка; теперь это является болезненным, чтобы идти. ”143

В Алленстеине Копелев встретил женщину с окровавленным бандажом на ее голове, вместе с ее 13-летней дочерью. У девочки были “белокурые шнурки,” кричала она. “Короткое небольшое пальто, длинные ноги, как на жеребенке, на ее свету покрасили кровь чулок.” Женщина постоянно пыталась повернуть назад; девочка потянула ее другой стороне. Согласно ее матери, два мужчины изнасиловали ее дочь, и сама она была изнасилована “очень многими,” и затем они были брошены из их дома. Но что волновалось, что женщина наиболее в тот момент была то, что солдаты избили ее 11-летнего сына: “Он лежит там, в доме, он все еще жив.” Девочка, рыдание, попыталась убедить свою мать, что ее брат был мертв. Единственная вещь, которую Копелев мог сделать для них, должна была направить их к пункту коллекции под охраной старшего солдата, который, учась, что случилось, проклял “ублюдков и бандитов. ”144

 

Гроссман написал об “ужасных вещах”, которые случились с немецкими женщинами. В Шверине некоторые из жертв попытались жаловаться военным властям: муж женщины, которая была изнасилована десятью солдатами; мать молодой девочки, изнасилованной солдатом от команды сигнала, приложенной к армейскому штату. Лицо, шея, и руки девочки были ушиблены; один глаз был раздут. Насильник был "там красным, говорил дерзости", с полным лицом, сонный. Он казался не очень напуганным наказанием, очевидно на серьезном основании. Гроссман заметил, что командир расспросил его без большого энтузиазма. В другом случае кормящая мать была изнасилована в сарае. Ее родственники попросили, чтобы насильники отдохнули, поскольку ребенок должен был нянчить и кричал целое время 145 В парадоксальном эпизоде, немецкие женщины кричали и умоляли для еврейского чиновника, с которым они чувствовали себя сейф, чтобы остаться при исполнении служебных обязанностей. Парадокс находится в факте, что вся семья еврейского чиновника была убита нацистами, и он жил в доме агента Гестапо, который сумел сбежать, но оставил его семью позади 146

 

Евгений Плимэк оставил примечание с родителями изнасилованной и раненной девочки 15 лет, или пуля 16 лет-a прошла близко к ней обращенный к сердцу “любому командующему или борцу советской армии,” с запросом получить девочку к медицинской станции. Это была единственная вещь, которую он мог сделать, чтобы помочь, поскольку штат корпуса продвигался. Неделю спустя, он говорил с 40-летней женщиной, которая подверглась насилию бригады. Плимэк советовал ей скрываться в течение двух - трех дней, пока командир не обнаружился, который никоим образом не гарантировал безопасность, поскольку опыт тех дней показал 147

 

В пригороде Берлина в прошлые дни войны Померантс услышал очень, что это было беспристрастно от владельца виллы, в которой редакционная коллегия газеты подразделения была quartered и в котором он служил. “Те, кто не верил в пропаганду Гитлера, были теми, кто оставался в Берлине — и смотреть, что они получили.” Сама она "получила" ночь с командиром подразделения штата, подаренного пистолет как заказ. “Вообще пистолет действовал как заказ ареста в Москве. Напуганные женщины подчинялись. Тогда один из них повесился. Она - вероятно не единственная, но это - то, о котором я знаю. В то время, победитель, получив его, играл во внутреннем дворе с ее мальчиком. Он просто не понимал то, что это означало для нее. ”148

Гроссман заметил “много кричащих молодых женщин” на улицах Берлина. “Очевидно, они пострадали в руках наших солдат,” он закончился (последняя фраза была опущена в советской публикации его портативных компьютеров). Никакие специальные усилия не были обязаны приходить к тому заключению. “Господин, я люблю Вашу армию,” молодой француз сказал Гроссману, “и именно поэтому это является очень болезненным, чтобы видеть их поведение к девочкам и женщинам. Это будет очень вредно для Вашей пропаганды. ”149

Кто был насильниками, этими “ублюдками и бандитами”? Слутский полагал, что была отличная “группа профессиональных кадров насильников и мародеров” в армии. “Они были людьми с относительной свободой передвижения: резервисты, старшины, те от тыла.” Дисциплина, прогрессивно уменьшенная в соответствии с движением по всей Европе, “но только здесь, в Третьем Рейхе, сделала они фактически падают на белокурый broads, их кожаные чемоданы, их старые бочонки с вином и сидром. ”150

В армии те от тыла были нелюбимы, если не ненавидел. Померанс напоминал огни в городах Восточной Пруссии, захваченной за советские войска: “Славяне стреляли в автоматику в кристалле, они не могли проталкиваться свои сумки комплекта и поджечь остальных [я puskali krasnogo petukha]. Это не было направлено против немцев. В городе не было никаких немцев. Это были войска от тыла, которые загружали сумки трофеями. Ненависть к солдатам была превращена против тех, кто разбогател в войне. Если не я, то никто! Разрушьте все! ”151

 

В любой армии в тылу есть обслуживание. И это - не обязательно случай, которому только плохие люди служат там. Это полностью ясно, даже судя только в соответствии с доказательствами, которые рассматривают в этой статье, те военнослужащие в передовых единицах были доминирующими среди насильников. Те солдаты, которые совершали террор среди жителей женского пола Sichauer и среди кого Слутский продолжил “образовательную работу,” “не согласно закону, а согласно смыслу человечества,” был самый обычный рядовой Красной армии, никоим образом отличной от других 152

Объяснения литературы этого поведения солдат Красной армии к немецким женщинам, с ее центром на мести и клевете “превосходящей гонки,” частично точны. Партийный организатор единицы, в которой служил Померанс, сказал в 1942: “Где моя жена теперь? Вероятно спя с немцем.” Тогда он добавил, “Только Вы ждете, когда мы доберемся до Берлина, мы покажем тем немецким женщинам! ”153

Иногда эти объяснения анекдотичны. Таким образом, согласно Энтони Бивору, “Сталин гарантировал, что советское общество изобразило себя как фактически асексуальный. Это не имело никакого отношения к подлинному пуританизму: это было, потому что любовь и пол не приспосабливали с догмой, разработанной к ‘deindividualize’ человека. Режим ясно хотел, чтобы любая форма желания была преобразована в любовь к Стороне и, прежде всего, Великий Лидер.” Beevor указывает на “влияние дегуманизации современной пропаганды,”, который включал “попытки советского государства подавить либидо его людей.” В результате “наиболее плохо образованные солдаты Красной армии пострадали от сексуального невежества и совершенно неосведомленных отношений к женщинам. ”154

 

Я предположил бы, что никакая пропаганда никогда не преуспевала в том, чтобы подавить "либидо" людей. Более чем достаточно "либидо" росло для сотен тысяч солдат, лишенных в течение многих лет контакта с женщинами. Когда наконец у них были желательные и полностью беззащитные женщины в их власти, они не были не в состоянии использовать в своих интересах это. В этом случае опьянение, поданное не как причина, поскольку Бивор пишет, но как сопровождающий элемент насилий 155, Хотя не было никакого "сексуального воспитания" в России прежде или во время советского режима, российские мужчины, ухаживало за женщинами и имело семьи, и это никогда не происходило ни с кем, что любовь к Великому Лидеру могла заменить любовь к женщине. Сталин был, конечно, злодеем, но он несомненно понял, что дети не результат любви к Стороне. Таким образом солдаты Красной армии рассматривали немецких женщин "неуместно", не потому что они не знали, как “рассматривать женщину.” Они просто не считали это необходимым. Для них немецкие женщины были существами более низкого заказа, военных трофеев. “Идея, которая захватила массы, становится материальной силой,” отметил Померантс иронически. “Маркс заявил это полностью правильно. В конце из войны массы были взяты с идеей, что немецкие женщины от 16 до 60 были законными останками победителя. Никакой вид Сталина не мог остановить армию. ”156

Усилия были предприняты, чтобы остановить армию в конце апреля. Когда Слутский сообщил, что случилось в Sichauer с командой, его фактически слушали. Поскольку он написал: “время теперь прошло, когда мои сигналы о предпринятом насилии интерпретировались как клевета на Красной армии. Проблема теперь касалась политической потери Австрии.” Кроме того, "строгие" и "категорические" телеграммы начали прибывать из Москвы. “Но даже без них, самые внутренние элементы партийного духа, развитого интернационализма — которого Вы никогда не можете избегать — и гуманности, назревали,” написали неисправимый Коммунист и гуманист Слутскии.157

 

Но оказалось трудным преодолеть инерцию разрешения, несмотря на наложение очень серьезных мер. Если в Венском заказе родственника был установлен, это было намного более сложно, чтобы управлять войсками в областях. В области Krems в течение недели от 26 июня до 3 июля 1945, были изнасилованы несколько женщин дюжины, и “до 17” гражданских лиц были ранены. Подстрекатель, или тот, "определяемый" как таковой, были застрелены. Эта “образовательная мера,” вероятно “ведомый домой” его товарищам по оружию, имела небольшое влияние на них. "Удаление" рогатого скота, птиц, и другой собственности от населения, так же как насилий, продолжалось. Женщины, работающие в областях, часто насиловались 158 Данные, что значительное количество женщин стало беременным в результате насилия, временное правительство Styria должно было позволить аборты “по этическим причинам в доказанных случаях насилия,”, таким образом приостанавливая существующий закон, который криминализировал искусственное завершение беременности 159

Согласно мемуарам Померэнтса, строгие телеграммы из Москвы, даже заказы от Сталина непосредственно, не имели никакого эффекта. Солдаты и чиновники остыли спустя только приблизительно две недели после конца войны. “Это походило после нападения, когда выживающие Неисправности не были убиты, но были даны сигареты. Грабеж остановился. Пистолет прекратил быть языком любви. С несколькими необходимыми словами справились, и соглашения были достигнуты мирно. И неисправимые потомки Хана Genghis начали судиться. Они получили пять лет для немецкой женщины, для чешской женщины десять. ”160 эпоха насилия закончилась. Эра любви началась.

Романы Лейтенантов

Первый раз, когда тема любви между немецкой женщиной и российским чиновником появилась в литературе, был в романе установленного советского автора Иерия Бондэрева, Берег (Bereg, 1975). Герой романа, Лейтенант Никитин, основав отношения с соблазнительной Эммой, “понял, что кое-что нереальное случалось с ним, кое-чем отчаянным, родственным предательству, преступлению, переданному во сне, непозволительном нарушении кое-чего, как будто он неосмотрительно пересекал и пересек невысказанную запрещенную границу, которую по нескольким причинам он не имел никакого права пересечь. ”161 романтичная история Nikitin и Эммы была вдохновлена многими реальными "историями", которые имели место между русскими и немцами. Правда, действительность, как ее привычка, была скорее более прозаической. Был небольшой роман в этом, и намного больше "прозы" голодных послевоенных лет.

Однажды, Лейтенант Гельфанд встретил “двух довольно немецких девочек” вне общественной столовой его единицы. Девочки начали хвалить Гельфанда на его внешности (а не наоборот!). Скоро мать одной из девочек, которые, "случилось", были соседними, подошла и начала показывать свои фотографии Гельфанду и двум из его коллег. Медсестра очевидно играла роль souteneuse. Лейтенант был все еще настолько наивен, что он не понимал то, что продолжалось. Гельфанд, заинтригованный этой встречей, “съел обед без аппетита,” обернул его печенья в газете, и дал их девочкам. “Они очень хотели есть, хотя они не показывали это. Но я предположил это, и когда каждый взял мой пакет в ее руках и предположил то, что было в этом — она счастливо подпрыгивала, выражение благодарность.” Когда коллега Гельфанда дал шоколад девочек, “они были выиграны таким способом, которым невозможно передать даже части восхищения, которое преобразовало эти маленькие числа неузнаваемо. ”162

На сей раз, “потеря невиновности” в наивной девственнице Гельфанда не случалась. Половину года спустя, не след его naïveté оставался. Он хотел взять “богатое удовольствие” в нежности нового знакомства, студенте парикмахера, симпатичной Марго. “Только поцелуи и объятия” были недостаточно для Гельфанда. Он “ожидал больше, но я не был достаточно смел, чтобы потребовать и настоять. Мать девочки была рада мне,” он написал. “И почему не должен она быть! Я принес леденцы и масло, колбаса, и дорогие немецкие сигареты к алтарю трастовой и доброй воли ее родственников. Даже половина этих товаров обеспечила достаточное основание и прямо для меня, чтобы сделать независимо от того, что я хотел с ее дочерью перед ее матерью, и последний ничего не скажет, так как продовольствие сегодня более дорого чем жизнь непосредственно, даже такой молодой и хорошей чувствительной девочки как нежная красавица Марго. ”163

Фрау Рут Боджертс, вдова торговца и владельца виллы, занятой дробной газетой, пригласила своих друзей женщин к себе, таким образом российским чиновникам не надоедят. Они устроили музыкальные вечера в вилле, и “иногда целая толпа пошла для прогулки.” Очевидно, женский интерес был полностью прагматичен: они заставили защиту и шанс питаться. Когда веселая компания пошла, прогуливаясь, соседи поглядели на них через ворота их ярдов, “где они ждали с тревогой следующего грабежа или акта насилия.” Померантс влюбился в одного из друзей хозяйки, фрау Николаус. Как только он отправлялся к ее дому как гость, чтобы объясниться в любви. Женщина не показывала большой энтузиазм, но когда Померантс “тщательно охватил ее вокруг плеч”, она не сопротивлялась: “у Нее был шестимесячный ребенок, который должен был поесть; она должна была накормить его, и я принес консервы.” Правда, такая “купленная любовь” не удовлетворяла Померанс, кто хотел “духовный ответ”: “я попытался объяснить, что радость это должно было появиться из облака ненависти и встретить такую добрую, интеллектуальную женщину здесь в Берлине, кто прочитал те же самые стихи, которые я любил.” (Фрау Николаус держала объем Heine, кто был запрещен нацистами.) Померантс чувствовал себя подведенным своим плохим пониманием немецкого языка, который препятствовал тому, чтобы он выразил целую глубину и искренность его чувств. Вопрос закончился, когда он мирно заснул к большому удовлетворению хозяйки 164

 

Более чем половина года, отношений Гельфанда с женщинами вообще, и немецкими женщинами в частности подверглись существенному развитию. Как большинство молодых людей его поколения, он "пропустил" "нормальный" период влюбления и возможность приобретения "нормального" сексуального опыта. Теперь он хотел ужасно восполнить все это, и в романтике и в физиологическом уровне. “Полностью напрасно я мечтаю о любви, даже с немецкой женщиной, если только она была умной, красивой, и с хорошей фигурой, и самой важной, если она любила меня преданно. Дела не шли дальше чем мечты об этом: объятия, поцелуи, и два - к трехчасовым беседам. Я все еще не нашел полностью подходящую девочку. Те, кто был нежен, были глупы, или если страстный тогда капризны; третья группа была уродлива; у одной четверти не было хороших фигур. Тем временем, российские девочки были горды и восприимчивы ко всей тонкости беседы,” он написал в июне 1945.165

 

Наконец, его крушение было достигнуто — с немецкой женщиной и в далеко от романтичных обстоятельств. Gel´fand обосновался в квартире полкового командующего, когда его единица перемещала. Он занялся собирающий книги, которые он послал в СССР. В то же самое время, он прочитал медицинские книги “контакт с сексуальным бессилием и другими делами.” “Угроза всегда сохранения сексуально неспособный не напугала меня как никогда прежде, и я решил независимо от того, что использовать мои прошлые дни в городе, чтобы помочь мне, дав клятву ко мне непосредственно быть постоянным до конца, преодолевая мою застенчивость и сомнения.”

Проблема была решена неожиданно легко: он заметил из окна “симпатичную девочку, блондинку с только намеком темно-рыжих в ее волосах, спускаясь с улицы.” Gel´fand вышел на улице и, “не продлевая беседу, предложил, чтобы она вошла в дом.” Он, казалось, не угрожал ей или предложил ее пищу. Тем не менее, после игривой беседы девочка согласилась войти, и скоро пара начала работу. История крушения Гельфанда могла служить предметом для новичка в психоанализе. Все время он должен был преодолеть чувство отвращения — и нисколько потому что его партнер был немцем. Женщина пахнула “как собака” (мыло было не меньше пунктом дефицита в послевоенном Берлине, чем был хлеб или шоколад).

Но это не останавливало лейтенанта, и он попросил, чтобы женщина разделась:

 

Это было время для нее, чтобы раздеться-I, чувствовал себя нетерпеливым. Я потянул в своем воображении форму этого сокровища, которое сейчас показывалось мне впервые. В моей памяти там возник картины при известных и неизвестных художниках, фотографиях, и даже небольшом количестве порнографии, которую я видел однажды прежде — все это смешанное вместе для меня в обобщенное заключение о появлении и характере "этого". Даже в худшем случае я не мог изуродовать свою мечту таким способом, которым она не будет казаться мне столь же изумительной и гладкой, как было все в женщине. Но насколько большой было мое удивление, мое разочарование и позор, когда вместо моего мифического и предполагаемого изображения я видел что - то другое, реальное, красноватое, выдающееся, влажное, и уродливый на грани ненависти.

У первого сексуального партнера Гельфанда еще уже не было “маленького числа, с укусами ошибки, поцарапанными, с полностью развитым, но подвесные груди.” Почему женщина вошла в кровать с лейтенантом, который приветствовал ее, остается неясным. В любом случае, когда удар прибыл в дверь, и повар предположил, что пришло время есть (повар заметил, что Гельфанд ввел девочку и сказал, что он затем был в гармонии), немецкая женщина отказалась от пищи даже при том, что она очень хотела есть, говоря, “я не могу служить всем, это бесполезно. Я остался бы голодным. ”166

Успехи Гельфанда с российскими девочками были менее очевидными. Получив ожидаемое оскорбление, он тем не менее написал в своем дневнике: “немецкие женщины не были для меня, или идеологически или нравственно. Были красивые, даже красивые среди них, но они не могли тронуть меня действительно и размешать мои мысли и чувства из любви. Они не отказывались от нежности, или действительно чего-нибудь вообще. ”“Подняв” “два Frauleins,” с другом, одно время, Gel´fand в конце понизил их, так как он был отражен “их искусственными губами, их важничавшим, и особенно что они влюбились в меня. ”167

 

Тем временем, как только наивный и дотошный лейтенант со временем даже прекратил быть брезгливым об услугах проститутки от Alexanderplatz, хотя ее “брови были продвинуты, помада была затвердевшей на ее губах, и она пахла почвой и одеколоном. Она не была без красоты, но рука уродливого, вульгарного художника удалила всю ее свежесть и привлекательность. ”168

Но он все еще жаждал кое-чего “великого и чистого.” Для Gel´fand такая чистая любовь была представлена Марго от Welten (обсужденный выше) - действительно несмотря на этику советского чиновника, он ясно предпочел ее своей российской подруге. Когда он был с “замечательной Марго,” тогда “здесь не было никаких любезных ударов в лицо, ни повышений, ни такой 'нежности' как с российским Ninochka, но только застенчивый нежностью, лихорадочный, почти искренний, простой и чистый. ”169 Это было в отличие от симпатичной, но развратной Нины, которая была “четырьмя годами, старше чем немецкая женщина и не как новыми и невинными. Она проклинает, говоря, что ‘она уже привыкла к этому’ …, но она русская. Но что является самым важным …, она не взята еще-a очень редкая ситуация среди российских девочек. Они - все 'жены' или ‘PPZh,’ 170 везде, где Вы смотрели. ”171

Гельфанд преследовал Марго в течение довольно долгого времени, и он выносил ее отталкивающую старую мать, которая в свою очередь выносила лейтенанта только потому, что он принес пищу и мыло 172, Подводя итог его любовных приключений, Гельфанд написал в конце 1945:

Как юное изучение в школе я был застенчив, необщителен, робок, и мои пэры женского пола никогда не интересовались мной. Я не был удачливый влюбленный. В течение войны я стал лучше познакомившимся с любовью и удовольствием, но я никогда не испытывал один или другой, хотя очень много женщин-I не могут помнить, что большинство из них теперь — было горячо для меня. Я сначала стал близким с женщиной только после войны, в Берлине, и только потому, что она хотела это. Я спал с пятью женщинами после того времени, три из которых были в Берлине, два в Welten. Одна из этих пяти был проституткой с Alexanderplatz, у другой была гонорея (удивительно, что я не становился зараженным!), третья была противной, четвертая …, я не хочу говорить о ней. И только в одном случае было это женщина, которая осталась в моем уме и была к моей симпатии. Такова "любовь". 173

 

Сержант Плимэк также был первый близкий с женщиной в Германии. Перед этим, тем не менее, была романтичная любовь. Будущий философ держал фотографию Летти (Шарлотта Шулц) от Kirchhain и даже издал его в его мемуарах. Но он потерял свою невиновность в оружии в целом различной женщины, Анни. Случилось в Гере, где, читатель может вспомнить, Майор Никитин потребовал, чтобы местные burgomeister послали ему “два broads.” Одним из них, полученный в конце для переводчика майора, Сержанта Плимэка, была Анни. Его потеря невиновности, однако, не случалась сразу же. Хотя она уже работала в течение долгого времени как проститутка — кого еще, возможно, послал burgomeister?-Анни не была профессионалом. По крайней мере это - то, что она сказала. Она сбежала из бомбежки в Берлине с ее восьмилетней дочерью для Геры, где ее родственники жили. Ее муж исчез без следа на Западном фронте. Не было никакой работы, и Анни начала торговать на ее теле. Премьера, два из них только говорили: сержант не был в состоянии преодолеть свою юную робость, но в разделении он дал леди внушительную связку марок, "конфискованных" от заключенных. Об этой доброй услуге не забыли, и неделю спустя леди возвратила "долг" и взяла инициативу непосредственно. Роман продолжался в течение трех недель, до Анни, получив новости, что ее дом в Берлине был неповрежден, возвращенный домой 174

 

История не заканчивалась там, и сержант продолжал идти назад и вперед между Лотти и Анни. Четверть века спустя, прочитав Достоевский Идиот, Plimak сравнил его ситуацию ретроспективно с тем из Принца Мишкина, который пошел назад и вперед между Nastas´ia Filippovna и Аглайей Ивановной. Правда, страсть в любом случае не достигала напряженности, которую она сделала в романе Достоевския, и в конце сержант расстался и с немецкими женщинами и закончил, счастливо женился на переводчике Мэше. Кроме того, в отличие от Принца Мишкина, он закончил не в психиатрической больнице, а в отделе философии Московского государственного университета — который в конце 1940-ых был только немного лучше 175

Вскоре после входа в немецкую территорию бдительная команда потребовала конец, чтобы “сообщить отношения с польскими и немецкими женщинами.” В образовательном комсомоле, встречающемся в одном из подразделений, комсомольский участник Бушуев обратился, чтобы не загрязнить честь солдата-освободителя “на кромках грязных немецких женщин. ”176 У большинства чиновников и солдат, однако, было полностью противоположное мнение относительно немецких женщин: “в нашем скромном советском довоенном опыте мы никогда не видели таких молодых, доступных, нежных, ухоженных немецких девочек, которые хорошо пахнули и были одеты в ‘иностранный стиль,’” Майор Анатолий Аронов вспоминал. В Reichenbach, где будущий автор Детей Arbat был размещен с его штатом корпуса, усилиями команды, чтобы ограничить отношения между солдатами и местным населением особенно женщины неудачные: “В Reichenbach было много незамужних женщин, и они жаждали мужчин не меньше, чем мы сделали для женщин.” В наиболее недолгом — хотя иногда также скорее расширенные романы не маленькая роль игралась фактом, что всадники могли накормить своих подруг. Леди “поместили кусок хлеба, распространенный с маслом, на пластине, и съели это с вилкой и ножом, как будто съедая второй курс. Такая обработка понравилась нашим ‘всадникам.’ ”177, Но проблема не касался благовоспитанности; немецкие женщины хотели есть.

 

Кауфманн также упал в любви — кое-что, к которому он был вообще весьма склонен. Но этот специфический период не был отражен в его дневнике. “В течение многих дней я не написал слово. Во время той поездки времени-a в Лейпциг, порывистый роман с Евой Марией, тогда передача от Берлина до Babelsberg, и маленькая Инга глазами Биг-Блю. Я ловлю меня думающий о женщинах все более часто. Иногда — в моментах скептицизма-I думают, каково все это для? И затем есть то же самое желание — нет, чтобы не обладать женщиной! - но иметь ее сердце, прибывать к ней каждую ночь с душой, полной поцелуев. ”178

Позже, Лейпцигский роман Кофмэна нашел, что отражение в его стихотворении “Приземляется Поблизости” (Blizhnie strany), который он определил как “Примечания в Стихе.” Конечно, стихотворение может едва служить историческим источником. Стихи не передают факты а скорее обновляют настроение. Кофмэн описывает здесь момент, когда не имеет значения, что “хорошей девочке нравится Führer”, в то время как в то же самое время она любит Россию и не любит англичан вообще. Это также полностью незначительно, что у нее есть каша для мозгов, так как “эпоха комфорта и повседневной жизни” прибыла.

В этом Лейпциге около stationI имеют довольно хорошую девочку. Ее небольшая комната пахнет мылом. Ее одежда пахнет мятой. Мы спим вместе и часто пьем вместе (Инга любит российскую водку), И сосед уже знает меня. И старая леди ведет себя тактично (старой леди нравится российское vodkaAnd тушеное мясо мяса наряду с этим). Я сплетничаю со своей девочкой, Так или иначе я болтаю на немецком языке, Переключая случаи и статьи. Мы почти привыкли каждому другой 179

 

Но давайте возвратимся от стиха до прозы. Самый надежный ключ к сердцу женщины, намного меньше ее тела, в Германии в 1945 все еще не были галантными манерами, но шоколадом и сигаретами. Или масло и сало, эти “два кита,”, поскольку Дэвид Самоилов написал. “Два святых идеала,” в простом упоминании, которого “сливочные Купидоны” (slivochnye kupidony) блистали в глазах немецкой медсестры 180

Немцы: Вещи и Люди

Первые впечатления от Советов в Германии не имели людей, а вещей, с которыми они сталкивались очень редко если когда-либо. “Для первых 20-30 километров вне Одера мы не сталкивались с единственным гражданским лицом. Вся Германия была готова быть спасенной от ужасного возмездия, от которого они ожидали, что не было никакого спасения. ”181

“Роскошь ситуации была неописуема; богатство и элегантность всей собственности были поразительны,”, поскольку Gel´fand сделал запись его первого впечатления, произведенного каждодневной немецкой материальной культурой 182 В Gumbinnen, Итенберг видел “разрушенные дома; мебель, которая была выброшена; шоссе точно установлены с деревьями; библиотеки с новыми, непрочитанными книгами; и много других небольших вещей, которые говорили с жизнью, которая была невероятно хороша, жизнь, которой наслаждались эти паразиты. Все оставили в зданиях. Обстановка была особенно поразительна: что возглавляет, диваны, платяные шкафы — как они жили! В чем еще они нуждались?! Они хотели войну, и они получили ее. ”183 Таких чувства были испытаны многими советскими солдатами, которые обнаружили эту “невероятно хорошую” жизнь: Почему немцы нападали на Россию? В чем они нуждались?

В Oranienbaum внимание Кауфманн было привлечено к кухням, искрящимся с “адской чистотой”, и заполнено вещами, о которых ни он, ни его коллеги даже не знали использование. Элена Коган пишет о “самой удобной” кухне, “блестящей с чистотой” 184 в маленьком доме в Landsberg, “сидя верхом на пути войны”: “На полках был безмятежный ряд очков пива. Керамической юбке хитрого набора тетушки на буфете сдувают. Эта радостная безделушка была дана владельцу на ее свадьбе 32 годами ранее.” Две ужасающих войны бушевали, но тетушка глиняной посуды с лозунгом на переднике: Kaffee und свеча Десяти кубометров катафалка ich mir (“Кофе и Пиво — это - то, что я люблю”) был неповрежден. ”185

Кауфманн, кто был также в Landsberg, “был поражен детальной организацией повседневной жизни, которая была очевидна во всех тривиальных деталях обычая, в тысяче вещей, оставленных регалий и безделушек. В то же самое время, так немного книг! На моем столе старые часы, которые всегда звенят кое-что как Краковяк. Безвкусные картины на стенах. Портреты людей в парадных формах и без них. Под одним из них была надпись: Gefallen fürs Vaterland составляет 27 1918 März (Погиб для Родины 27 марта 1918). Была также обычная глиняная кружка пива с надписью:

Der grösste Феенд де Маншан "знаток " WohlDas und bleibt der AlkoholDoch в der Bibel steht geschriebenDu sollst auch deine Feinde lieben! 186

Элена Коган видела тот же самый традиционный ряд глиняных кружек пива и обычной земляной тетушки, таща позолоченную обувь, предлагая один напиток от этого — ”от этих радостных безделушек, которые даны как свадебные подарки” - в квартире в предместьях Берлина, в котором она провела ночь в начале мая

Глиняные кружки пива с различными поучительными или юмористическими надписями стали своего рода символом Германии для русских, символом банальности и Мещанства (meshchanstvo). Операторы пограничных хроник фильма неизменно стреляли в них 188 “Человек, становится рабом вещей,” Кофмэн философствует.

Здесь вещь не просто объект повседневной жизни. Нет! Вещи инструктируют, у вещей есть своя философия, вещи выражают правду. О, плоская, деревянная, самоуверенная философия вещей! Их проповеди напечатаны в тернистом Готическом подлиннике во всех углах немецкого места жительства. Полотенце, глиняная кружка, полка, стены, ночной горшок, пластина все поучают. У них есть свои взгляды относительно счастья, относительно любви.

Der Liebe "знаток ", Wenn zwei Персонен Оф Эрд schonIm Himmel wohnen! 189

Они - сентиментальные и самодовольные вещи, точно так же как их владельцы. Они, также, были вещами в своих домах. И они - разрушение, которому предаются, как их здания, как самая уродливая вещь в мире-Germany.190

 

Grossman сделал запись беседы с красивой 35-летней женщиной, женой торговца лошади. Она была очень расстроена, что солдаты взяли ее вещи. “Она рыдает и прямо после того, как тот спокойно рассказывает историю о как ее мать и три

186 Самоиловых, Podennye, 1: 216–17 (13 апреля 1945). В оригинальной цитате слово Wohl, кажется, был неуместен, появляясь как раз перед Alkohol. И рифма и синтаксис предполагают, что порядок слов, представленный здесь, правилен. На этой основе читал бы перевод: “Напиток был и останется / самый великий враг человека / Но Библия действительно приказывает, чтобы мы / показали любовь даже нашим врагам.” Я желаю благодарить Александра Мартина за его совет в этом отношении.

 

сестры умерли в Ганновере в американской бомбежке. И со склонностью, она связывает слухи об интимной жизни Göring, Himmler и Goebbels. ”191

Мемуаристы подчеркивают приложение, преданность немцев к вещам. Недалеко от Берлина, который собирался упасть любой день, Кауфманн встретил Украинцев, русских, нидерландский язык, и французский язык, освобожденный от захвата "трудового" рабства, и немцев, уезжающих из зоны сражения. Если французы хотели есть, они были все еще веселы, но у “немцев, напротив, был ужасный взгляд. Так как они никогда не угнетались, однако, они не забыли о вещах и тянули их наряду с подобным муравью постоянством. ”192

Помощник дантисту Гитлера, Кдзэ Хдюзрмэну, возможно отказался уехать из горящего Берлина и мухи к Berchtesgaden, потому что она похоронила свои платья в основании недалеко от города. Они должны были быть спасены, даже если бы дом на Pariserstrasse, в котором она жила, был сожжен вниз 193, история не очень правдоподобна. Элена Коган относилась к этому серьезно, однако, потому что это согласовалось с ее изображением отношений немцев к вещам, их Мещанства, их мертвости.

 

Даже Гельфанд, кто позже привык к “неописуемой роскоши” и элегантности немецкой собственности, которая имела первоначально, восхищал его, пишет с презрением вскоре после конца войны: “Теперь это - время в Германии для дождя и слез. Немцы хныкают о пище, о товарах, о добрых старых временах, когда все было многочисленно. "194" Они хныкают” не о свободе, а о товарах!

Гельфанд непосредственно, однако, уделял должное внимание немецким "товарам" и был частым если не постоянный посетитель черного рынка на Alexanderplatz. В разрушенной Германии материальная ситуация была все еще лучше чем в СССР. Рассмотрите его результаты в течение одного дня рынка: “За 250 марок я купил Аппарат Rasier (электрическая бритва), получил двух пар женских дешевых шлепанцев (за 100 и 200 марок) - я пошлю их маме. Женская одежда продавалась по разумным ценам. Однако, я был обманут на пальто. Утром, когда я смотрел на это тщательно, у этого, оказалось, было очень много отверстий, что Вы не могли даже сделать штаны из этого. ”195

“Возможно было легче достигнуть революции в России, потому что 'вещами' никогда не был владелец там,” Кауфманн размышлял. “Я не думаю в России когда-либо было такое пристальное внимание к повседневной жизни [byt], такое господство вещей. ”196 Мещанств, согласно Кауфманн, были окружающей средой, которая лелеяла Нацизм: “Hitlerism - философия зверского Обывателя [filosofiia ozverevshego meshchanina], кто достиг безумного уровня в его самоуважении, самобезумном увлечении, отвратительности, зависти. Это - своего рода пафос банальности и небытия, чудовищного подвергания инстинктов, валяния в грязи его ‘я.’ Это - логический конец

любой вид Мещанства. Хорошо заказанная немецкая Булочка с начинкой неизбежно должна была прибыть в это. ”Кауфманн закончил его ponderings фразой, отражающей постоянный тоскующий мировая революция: “И все Булочки с начинкой мира прибудут в то же самое, если мы не подавим их, если мы не вытираем их от лица земли. ”197

Почти все источники, обсужденные в этой статье, стремились подчеркнуть низкую интеллектуальную культуру немцев, в противоположность их материальной культуре. Они подчеркивают отсутствие книг в домах, слабом знании литературы или чтении низкопробной литературы. Итенберг спросил военнопленного, 36-летнего садовника, “ли он знал об авторе Феучтванджере.” Оказалось, что “эта тупоголовая Неисправность” не услышала об этом авторе (возможно, ожидал так много, так как работы Феучтванджера были запрещены нацистами). Все же, Итенберг отметил с негодованием, “он закончил восьмой класс. ”198

“Жители Берлина читают очень и всюду,” отметил Gel´fand. “Но что они читают? Я интересовался содержанием книг, которые они читают — ни один интернационально известный автор; даже Goethe был едва найден. Каждый вид халтуры. ”199 видевший концерт актерами в Kremmen, Gel´fand завершил, что общие качества, которые “характеризуют целый стиль современного театрального искусства, являются вульгарностью.” Он был особенно неприятно поражен числом “Купающаяся Женщина,”, в котором актер, "не только представленный все части женского тела, но и, позволил себе, неописуемому восхищению общественности, имитировать выпуклость ее вымытых грудей и несколько раз тянуть полотенце между ее ногами, чтобы создать впечатление от женщины, сушащей ее половые органы.” В другом числе "собака" pissed на букете цветов, данных этому, в то время как общественность визжала с восхищением.“ Характерный признак немецкого зрителя,” лейтенант закончился, “был любовью ко всем видам дешевых эффектов и беспринципного легкого смеха. Поэтому, аффектация и clowning художника более доступны для общественности чем серьезная и вдумчивая работа. ”200

Почти все вспоминали покорность, страх, и рабство гражданского населения Третьего Рейха, как только Красная армия прибыла. Не было никаких случаев сопротивления, чтобы говорить о, и было чрезвычайно редко столкнуться даже с усилиями населения сохранить его достоинство. Кофмэн вспоминает старуху, которая упрямо отказалась говорить с советскими солдатами, которые запланировали провести ночь в области Miedzychod (Birnbaum) и отказались оставить дом. Другая старуха, оставленная кем-то, чтобы умереть в полуподвале особняка в одном из городов на подходах к Берлину, названному бандитами русских. Она имела ничего больше, чтобы проиграть. “Остальные были рабскими,” он написал в своем дневнике 201

“Немцы боятся; они трусливы. По некоторым причинам, они все глупы, унылы-witted, как статуи, относительно которых я не ожидал, дал свое более раннее мнение их,” отметил Гельфанд с удивлением 202 В Австрии, “целые деревни были покрыты сверху белыми тряпками. Старухи поднимают свои руки, когда они столкнулись с кем-то в униформе Красной армии. ”203 В Landesberg, Элена Коган была поражена фактом что “каждый отдельный человек — оба взрослых и детьми белые нарукавные повязки на их левых рукавах. Я не предположил, что это могло случиться — что целая страна наденет белые нарукавные повязки капитуляции — и я не не забываю читать о такой вещи. ”204 В Берлине, немцы “все как один” также носили белые нарукавные повязки. 28 апреля 1945 на улицах Берлина это было уже “шумным и переполненным с людьми.” Немцы “больше не боялись нас, и все прогуливались вдоль улиц. ”205

Население стремилось приспособиться к новым обстоятельствам и новой власти.“ Немцы - вид людей, которые желают служить любому, пока у них есть мармелад и пища [shmama],” написал V. Н. Рогов с осуждением 206 В Arensfeld, в доме, где Кауфманн и его товарищи оставались, группа женщин и детей, появился, во главе с леди приблизительно 50, определенной фрау Фридрих. Когда они попросили быть “зарегистрированными,” им сказали, что это будет возможно только, когда команда прибыла. Но немецкие женщины и их дети, “с воплением и слезами,” повторил запрос их лидера. Очевидно, они уже имели опыт имея дело с советскими солдатами или услышали кое-что о способе, которым они имели дело с женщинами. Фактически, Кофмэн послал их в основание дома, пока нормальные власти занятия не прибыли. Фрау Фридрих приблизилась к Кофмэну с предложением, чтобы выбрать несколько из младших женщин, чтобы удовлетворить “маленькие потребности” солдат. Очевидно, это было предложением заплатить за защиту группы. Кауфманн прервал беседу. Тем не менее, дань от побежденного была взята в любом случае: человек НКВД с армией, которая скоро появилась, подтвердив присутствие гражданских лиц, взял с ним один из скрытых в основании, “девочке необычной привлекательности.” Кофмэн вспоминал ее имя, Еву-Марию Стром.207

 

Itenberg характеризовал покорность немецкого населения на территориях, занятых Красной армией как проявление немецкой любви к заказу, их признанию “правил игры.” “В Балтии нельзя было выйти на улице после того, как стемнело — Вы убить. В разрешении Германии. Как только они проиграли [войну], который был ею, игра закончена. ”208 Заказов были еще одним ключевым понятием, которое всегда связывалось с Германией и немецким национальным характером в России (и не только там). Наши источники также заметили относительно этой традиционной немецкой черты.

 

В Алленстеине, который был только что захвачен за Красную армию, Копелев был поражен двумя ухоженными леди, которые отправились в поисках магазина, где они могли использовать свои продовольственные карточки, так как все магазины были закрыты или разрушены на их собственной улице. Он направил их, чтобы пойти домой и ждать день или два, пока заказ не был восстановлен в городе. До тех пор, он предупредил, они могли быть убиты или изнасилованы. Старше из этих двух женщин не могли верить этому: “Но это невозможно. Это не позволено!” Младший не мог понять, почему кто-то сделает такую вещь. “Ни по какой причине вообще,” Копелев попытался объяснить, “потому что среди солдат есть многие, кто стал жестоким, кто хочет месть. Немецкие солдаты ограбили, убитый, и изнасиловали в нашей стране.” Старший снова отказался верить этому: “Это не может быть.” 209 Для этих женщин, заметный, рациональный мир, оказалось, нисколько не походил на это, казался. Заказ был нарушен. И было невозможно верить этому. Все же для все, что было поразительно, что немецкая почтовая система работала прямо до конца. 18 апреля, в одном из домов, уехавших жителями, Кауфманн нашел что проблема дня Völkischer Beobachter.210

 

3 мая 1945, Элена Коган провела ночь в квартире старшей пары в Bisdorf на краю Берлина. Им принадлежал магазин свечного склада, настроенный в их доме. Это была почти премьера для Kogan в нормальных условиях после четырех лет войны. Традиционная немецкая сборка вещей была в комнате: “На столе недавно сокращает цветы в вазе, попугая в клетке, в структуре на стене высказывание ‘Himmel, bewahr uns фон Реген und Ветер und фон Камераден, умирают keine sind’ (Небеса защищают нас от дождя и ветра и от неверных друзей), фотографии мальчика, затем солдата — сын владельцев, которые исчезли без следа на Восточном фронте. ”211

Утром, хозяин неожиданно спросил квартиранта, мог ли бы он пойти к дантисту. Коган ответил утвердительно, “война - война, но люди должны были потянуть свои зубы.” Оказалось, что это не была зубная боль: владелец просто договаривался о встрече двумя неделями ранее, чтобы посетить дантиста тем утром, 4 мая 1945! “Новые цветы в вазе, сокращение сада день после падения города, посещения дантиста три дня позже. Как это?” Коган спросил. “Эгоистичная привлекательность к равновесию, стабильности, регулярности? Разве это не было союзником в конфискации Гитлера власти? ”212

Легко видеть, что "изображение" немцев — их черты как изображено в дневниках, письмах, и мемуарах советских чиновники главным образом написанное в установленных стереотипах, произведенных и в российской литературе и в советской военной пропаганде: Мещанство, банальность, конформизм, мертвость, любовь к заказу. Также ясно, что чиновники судили немцев частично внешними признаками. Со временем, начали ли рано или поздно, чиновники замечать, что отдельные немцы не всегда приспосабливали стереотипы: старые музыканты от Birnbaum, любитель поэзии

и музыка фрау Николаус, ядовитая фрау Боджертс, “хорошие старые девочки” Инга и Марго. Что, казалось, было невозможно-обычными отношениями с развитым немцами постепенно. Хотя это уже было спустя 20 лет после конца войны Элена Коган написала, что на фронте она редко сталкивалась с захваченными немецкими солдатами, душа которых “полностью насыщалась с Нацизмом.” Намного чаще они напоминали простых людей.

 

В день капитуляции Берлина Гроссман заметил пару на скамье в зоологическом саду, раненный немецкий солдат, охватывающий девочку, медсестру. “Они не глядели ни на кого. Мир не существовал для них. Когда после часа я пошел мимо них снова,” Гроссман написал, “они сидели таким же образом. Мир не существовал; они были счастливы. ”213 Это - перспектива Tolstoyan на мире — не Tolstoi философ, но Tolstoi автор. В конце концов, немцы убили мать Гроссмана; он был первым, чтобы написать о нацистском лагере ликвидации (“Ад Treblinka”), о гибели от украинских Евреев (“Украина без евреев”). Все же он не потерял способность видеть немцев как людей.

Последний немецкий город, в котором Элена Коган провела любое большое количество времени после конца войны, был Stendal. Ей понравились многие из городских жителей, и “'фашистское' явление в тех условиях вообще не было в свидетельстве.” Город был неповрежден, и жизнь в нем продолжалась как женщины "всегда середина в возрасте" закопанного их сады.

Старомодная прическа и удлиненный hemline юбок заставили их быть похожими на своих современников на восток. Немецкие дети играли в квадрате, и — который никогда не прекращал поражать нас — они никогда не кричали или сделали шум, даже если они играли войну. Старухи сидели в трауре одежда в квадрате возможно уже со времени первой мировой войны, в лестничных площадках — и старики на стульях, которые они произвели; в окнах вырисовывавшихся женщин зданий, законченный с работой по дому и наблюдающий, что продолжалось на улице. Мирная, уравновешенная жизнь, как будто ничто не случилось. Вулканический кратер войны, это оказалось, мог быть погашен немедленно после отступления 214

Воздух Свободы

Это может казаться парадоксальным, но в занятой Германии, поскольку в других европейских странах, не известных их демократическим режимам, советские солдаты получили опасный вкус свободы. “Все сообщения с периода иностранной кампании тщательно рассматривали обратное влияние Европы на российском солдате. Было очень важно знать то, что ‘наши люди’ возвращали с ними родине,” политический рабочий Слутский свидетельствовал: “Афинская гордость на их земле или с вывернутым наизнанку Decembrism, с эмпирическим так же как политическим Westernism? ”215

 

Сталинистские страхи перед новым Decembrism не были необоснованны. Это не было только поразительное различие в материальном уровне жизни, которая нанесла фатальный удар по пропаганде о преимуществах Советской власти. Рут Боджертс однажды сказала Померанс: “Ваши радиопередачи походят наш. Они не интересны слушать. Мы предпочли Би-би-си.” Померанс небрежно отметил, что в тылу в СССР все радио-приемники были убраны. "Oho", Рут сказала, “Вы еще менее свободны, чем мы. ”216

Сначала, советская команда прогрессивно ограничила возможность контакта между советскими солдатами и немцами, затем запретила это в целом. Заказ Маршала Жукова, выпущенный в начале августа 1945, создал реальный шторм в душе Гельфанда. Сначала, солдатам “запретили говорить с немцами, запрещенными провести ночь с ними, купить от них. Теперь последняя вещь была запрещена нам — появиться в немецком городе, идти на его улицах, смотреть на его руины,” лейтенант жаловался. “Теперь пришло время расслабляться немного, видеть то, что мы никогда не видели прежде — мир за границей, чтобы изучить то, о чем мы знали так немного и не имели никакого ясного изображения жизни, нравов, и таможни за границей, и наконец, чтобы видеть людей, чтобы говорить, чтобы поехать свободно, чтобы обладать крошечной акцией счастья (если есть такой в Германии).”

“Что я хочу,” он подвел итог, “свобода! Свобода жить, думайте, работайте, свобода обладать жизнью. ”217, Который был точно, чего боялись его начальники. Некоторые другие (хотя возможно не так многие) также хотели свободу жить и думать. В любом случае, много ожидаемых изменений после войны. “Прекрасный тип человека в течение нашего времени - тип декабриста; но декабрист, который пришел к власти,” Кофмэн написал 26 декабря 1945, накануне 120-ой годовщины Восстания 218 декабриста

 

Decembrism не случался. То, что случилось, было укреплением режима и сознательного, длиной вдесятилетия, "чистя" памяти, которая противоречила официальному советскому и постсоветскому канону истории Большой Патриотической войны и кампании Красной армии в Европе. Однако, “другая память,” как тексты, мы рассмотрели здесь показ, продолжила существовать.“ Культура полного опровержения” не только скотств Красной армии в Германии, но также и других аспектов истории Большой Патриотической войны, не установленной в официальном каноне, является не чем иным как historiographical мифом. К сожалению, в течение почти половины столетия после конца войны, советские ветераны не могли — и многие не хотели к — говорят “целую правду” о прошлом. Теперь, к сожалению, есть очень немногие оставленные, и человеческая память не самый надежный оператор по изготовлению презервов информации, особенно если Вы поворачиваетесь к этому 60 лет спустя. Тексты, которые были изданы до настоящего времени время, однако, указывают что число “личных источников” на истории войны, тексты, написанные без беспокойства о внутреннем или внешнем цензура, намного больше, чем, возможно, недавно вообразил. Я предположил бы, что дальнейшие поиски в семье и государстве архивируют особенно, когда историки получают доступ к материалам вооруженных сил, цензоры, приносят еще много открытий.

“Личные источники” позволяют тому также смотреть новым способом на историю советской интеллигенции, включая ее еврейскую часть. Большевистская "культурная революция" привела к фруктам, включая те, которых не ожидали его создатели. Все еще очень тонкий слой образованных людей, способных — несмотря на усиленное "промывание мозгов" - независимой мысли, отражения, и критической перспективы действительности, которая окружила их, появился в СССР. Трудно сделать широкие обобщения на основе нескольких голосов, "стоящих из хора”; однако, по моему мнению, советские люди ясно были интеллектуально намного более свободными, соблюдающими, и смеющий в их заключениях, чем вообще считается. По крайней мере некоторые из них были.

 

Поразительно, что несмотря на воспитание в советском духе классовой ненависти и в “науке ненависти”, преподававшей советским евреям людей особенно — нацистами в военных годах, несмотря на убийство нацистов их родственников и друзей, наши главные герои, советский intelligenty, оставались гуманистами. Линии известного стихотворения Дэвидом Самоиловым (Кауфманн), “Напоминая Наши Даты” (1961), пишут об этих "парнях" — ”Что в ’41 они стали солдатами / И гуманисты в ’45” - не являются поэтической метафорой 219, Они - вместо этого автобиография.

За исключением Анэтолия Аронова, у которого было прошлое ареста и изгнания, ни у одного из авторов проанализированных текстов не было "разногласий" с советским режимом перед войной. Относительно истории советских евреев, более определенно история еврейской интеллигенции, можно утверждать, что евреи продолжали быть образцовыми советскими людьми. Напротив, советский режим прекратил быть образцовым, становясь до когда-либо большей степени гибрид коммунизма и национализма — кое-что, что появилось отчетливо во время войны. Следовательно, частично благодаря вкусу свободы они получили во время кампании в Европе, но до большей степени в результате политики советского режима в послевоенный период, многие из них оставались так же, как образцовый, но теперь в полностью новом пути как антисоветские граждане.

Вместо постскриптума, давайте скажем слово об источниках, так же как главных героев нашей статьи (в алфавитном порядке). Анатолий Номович Аронов (псевдоним Анатолий Рибэков) (1911-98) стал очень популярным автором. Его новый Тяжелый Песок (1979) был первой книгой, изданной в СССР, чтобы обратиться к теме Холокоста. Его новые Дети Arbat появились в период перестройки (1987) и наслаждались звучным успехом. После войны Владимир Нэйтанович Гельфанд (1923-83) законченный университет в Молотове (Пермь´) и больше 30 лет он преподавал историю и общественные науки в профессионально-технической школе: можно только задаться вопросом, говорил ли он когда-либо его студентам о его военном опыте. Перед войной Эфрэйм Исаакович Генкин (1919-53) уже закончил М. V. Ломоносовский Институт Химической Технологии и Военное училище К. Э. Ворошилова из Химической Защиты в Москве. Другие детали его биографии и причина его ранней смерти неизвестны. Vasilii (Айозиф Соломонович), которого Grossman (1905-64) написал большой новой Жизни и Судьбе, рукопись которой была захвачена за КГБ в 1961 и издана за границей только после его смерти (в 1980). Николай Николэевич Иноземцев (1921-82) был экономистом, вкладчиком к журналу Kommunist и газетная Правда, член группы Брезнева Л. Ай. спичрайтеров, член Академии Наук, и директор Института Мировой экономики и Международных отношений Академии Наук СССР. Он принадлежал реформистскому контингенту стороны. Борис Сэмуилович Итенберг (родившийся 1921) заработал свою докторантуру в истории и стал профессором и автором многих работ в истории революционного популизма и российского либерализма. Он живет в Москве. Дэвид Самоилович Кофмэн (его псевдонимом был Дэвид Самоилов) (1920-90), поэт и переводчик, был культовым поэтом российской интеллигенции в 80-ых 1970-ых. Элена Моисивна Коган (псевдоним Элена Ржевскэа) (родившийся 1919) является автором, живущим в Москве. Лев Зинов'евич Копелев (1912-97) был литературным ученым, критиком, и мемуаристом, профессионалом Джермэнистом, и диссидентом. Он был заключен в тюрьму с 1945 до 1953, был лишен его советского гражданства в 1981, и умер в Германии. Евгений Григор'евич Плимэк (родившийся 1925) имеет докторантуру в истории и является философом, живущим в Москве. Григорий Соломонович Померантс (родившийся 1918) является публицистом, культурным критиком, и диссидентом. Он был заключен в тюрьму с 1950 до 1953 и жизни в Москве. Борис Абрэмович Слутский (1919-86) был одним из самых популярных советских поэтов в 1950-ых и автора многих работ не прошедших цензуру, изданных после его смерти.

 

 ______________________________________________

 

1 лев Копелев, Khranit´ vechno (Москва: Земля-Knizhnyi klub, 2004), 1: 102.
2 V. N. Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946 (militera.lib.ru/db/gelfand_vn/05.html, полученный доступ 4 июня 2009), 28 января 1945.
3 Vasilii Grossman, Gody voiny, редактор Э. V. Korotkova-Grossman (Москва: Правда, 1989), 447.
4 Б. С. Итенберга, письмо его жене, 25 марта 1945, в личном архиве Б. С. Итенберга.
5 Дэвидов Самоиловых,
Podennye zapisi (Москва: Vremia, 2002), 1: 216 (13 апреля 1945). Шверин обсуждал, здесь был в Бранденбурге.
6 Элен Ржевскэ, Берлин,
mai 1945: Зэписки voennogo perevodchika. Медный зажим Izd.. (Москва: Sovetskii pisatel´, 1967), 32.
7 Борисов Слутския, “Зэписки
o voine,” O drugikh я o sebe (Москва: Vagrius, 2005), 99.
8 Дэвидов Кофмэна были капралом копья, но заняли назначение чиновника.
9
Evgenii Plimak, Na voine я posle voiny: Зэписки veterana (Москва: mir Веса, 2005), 7.
10 Анэтолия Рибэковых, римлянин-
vospominanie (Москва: Vagrius, 2005), 5.632 ОЛЕГ БАДНИТСКИЯ
11 Самоиловых,
Podennye zapisi, 1: 204.
12
Gel´fand, Dnevniki 1941–1946, 28 января 1945.
13 Копелева,
Khranit´ vechno, 1: 286–87.
14
Слутский, O drugikh я o sebe, 19.
15 14 апреля 1945 Правда опубликовала статью идеологом партии Г. Ф. Александровым, “Товарищ Эренбург Симплифис,”, который отметил изменение в политике относительно немецкого населения. Статья читала, частично: “товарищ Эренбург пишет в своих статьях, что нет никакой Германии, только ‘колоссальной бригады.’ Если Вы принимаете точку зрения Товарища Эренбурга как правильную, из этого следует, что все население Германии должно разделить судьбу гитлеровской клики.” Статья была напечатана при личном заказе Сталина. Статья Алексэндрова была взята очень отрицательно многими пограничными солдатами. Согласно мемуарам Эренбурга, никогда в его жизни не имел, он получил такие теплые письма, и на улице незнакомцы пожали его руку. В их письмах люди открыто заняли позицию по отношению к новой линии Центрального комитета. Определенный Майор Кобил'ник написал Эренбургу:“ Вы пишете правильно, что Германия - одна огромная бригада. Необходимо напомнить немцам и всем вообще, что они должны считать Восток со страхом в течение ста лет. ”См.
Il´ia Erenburg, Liudi, gody, zhizn´ (Москва: Sovetskii pisatel´, 1990), 2: 385, 442–43. Люди боялись, что их право на месть будет убрано.
16 Дэвидов Самоиловых,
Pamiatnye zapiski (Москва: Mezhdunarodnye otnosheniia, 1995), 244.
17 Н. Н. Иноземцева,
Frontovoi dnevnik, 2-ой редактор (Москва: Nauka, 2005), 210.
18
Слутский, O drugikh я o sebe, 99.
19
Rzhevskaia, Берлин, mai 1945, 19.
20
Слутский, O drugikh я o sebe, 23.
21 Самоилов,
Podennye, 1: 209–10 (7 февраля 1944).
22
Григорий Померанс, Зэписки gadkogo utenka (Москва: Rosspen, 2003), 156.
23 Письма от
V. Н. Рогов я. Эренбург, 21 марта 1945, в Sovetskie evrei pishut Il´e Erenburgu (Иерусалим, 1993), 196.
24 Там же., 196–97.
25 Норманов М. Нэймарка, русские в Германии: История советской Зоны Занятия, 1945–1949 (Кембридж, Массачусетс:
Belknap, 1996); Ричард Овери, война России (Лондон: Пингвин, 1998), 260–62; Энтони Бивор, Падение Берлина, 1945 (Нью-Йорк: Викинг, 2002), изданный в Соединенном Королевстве как Берлин: Крушение, 1945 (Лондон: Пингвин, 2002) - расценки от американского выпуска; Кэтрин Мерридэйл, война Ивана: Жизнь и Смерть в Красной армии, 1939–1945 (Нью-Йорк: Столичные Книги, 2006), 301–28.
26 Naimark, русские в Германии, 85.
27 Merridale, война Ивана, 425 n. 49. Ссылка здесь Леониду Рабихеву, “Voina vse spishet,” Znamia, номер 2 (2005), доступный в magazines.russ.ru/znamia/2005/2/ra8.html, получил доступ 4 июня 2009. Рэбичев обсужден ниже.
28 Э. С. Сениэвскэй, 1941–1945. Frontovoe pokolenie: Istoriko-psikhologicheskoe issledovanie (Москва: Institut rossiiskoi istorii БЕЖАЛ, 1995), 80–81. Мы отмечаем, что это - как будто автор был не очень потревожен, что документы, изданные ею как приложение к книге, противоречат ее заключениям.
29 The Daily Telegraph, 25 января 2002.
30 Entoni Bivor [Энтони Бивор], Padenie Berlina, 1945, сделка с английского языка Iu. Ф. Михэйлов (Москва: АКТ; Tranzitkniga, 2004), ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ ВСТРЕЧАЕТ ВРАГА 637
31 Слутский, O drugikh я o sebe, 21.
32 Копелева, Khranit´ vechno, 1: 12.
33 Самоилова, Podennye, 1: 210 (10 февраля 1945).
34 Слутский, O drugikh я o sebe, 99.
35 Копелева, Khranit´ vechno, 1: 103–6.
36 Самоиловых, Pamiatnye zapiski, 288.
37 Копелева,
Khranit´ vechno, 1: 107–9.
38 Там же., 110–12.
39 Там же., 123–37, 141–46. Копелев тянет действительно апокалиптическую картину. Тем временем, Майкл Вик, немецкий еврей, для кого прогресс Красной армии, принесенной не свобода, но только движение от одной преследуемой категории населения другому, полагает, что Копелев преуменьшает “масштаб и продолжительность произвола” (
Zakat Kenigsberga: Svidetel´stvo nemetskogo evreia [Санкт-Петербург: Giperion; Потсдам: форум Nemetskii vostochnoevropeiskoi kul´tury, 2004], 191).
40 Иноземцева,
Frontovoi dnevnik, 209. Часть удаленной цитаты (и сообщенный эллипсами) содержит неразборчивые слова.
41
Sokhrani moi pis´ma: Sbornik pisem я dnevnikov evreev perioda Velikoi Otechestvennoi voiny (Москва: Tsentr я Любящий “Kholokost,” Mik, 2007), 281–82 (примечание с 25 января 1945).
42
Sokhrani moi pis´ma: Sbornik pisem я dnevnikov evreev perioda Velikoi Otechestvennoi voiny, 160, 165.
43
Gel´fand, Dnevniki 1941–1946, 21 февраля и 26 февраля 1945.
44
Слутский, O drugikh я o sebe, 21–23.
45
Sokhrani moi pis´ma, 261.640 ОЛЕГ БАДНИТСКИЯ
46
Слутский, O drugikh я o sebe, 20–21.
47 Самоиловых,
Pamiatnye zapiski, 267, 272, 273, и 274–75.
48
Plimak, Na voine я posle voiny, 29–33. Плимэк вспоминает, как в январе 1945, водитель резервуара T-34, который везет безумным напряжение, он испытал, сокрушил колонку военнопленных под его шагами резервуара, которые его товарищ по оружию наблюдал с любопытством (19).
49
Копелева, Khranit´ vechno, 1: 183.
50 Sokhrani moi pis´ma, 263.
51 Письмо его матери, 3 апреля 1945. У Tsoglin не было особенно теплых чувств для Советов, которые были освобождены от немецких лагерей также: “Среди них, конечно, те, кто едва видит свободу. Если бы я был командующим, то я убил бы их всех” (там же., 265).
52 Василия Вэзил'евича Черкина. “Dnevnik opolchentsa 88 - идут artilleriiskogo полька 80-i strelkovoi Liubanskoi divizii Vasiliia Churkina, ot zapi 29 ianvaria 1945 г.,” в S. V. Kormilitsyn и A. V. Лизев, Lozh´ot Sovetskogo Informbiuro (Санкт-Петербург: Нева, 2005). Также доступный в militera.lib.ru/db/churkin_vv/index.html, полученный доступ 4 июня 2009.
53 Самоилова, Pamiatnye zapiski, 275.
54 Там же., 22.
55 Там же., 24.
56
Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 170–71.
57 Там же., 171.
58 Рэбичева, “
Voina vse spishet.”
59
Russkii arkhiv: Velikaia Otechestvennaia. Зона действий Bitva Берлин (Krasnaia armiia v poverzhennoi Germanii) 15, pts. 4–5 (Москва: Земля, 1995), 246.
60
Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 82.
61
Plimak, Na voine я posle voiny, 41–43.
62 Это обращается к публикации статьи Алексэндрова в Правде 14 апреля 1945. См. n. 15.
63 Самоилова, Pamiatnye zapiski, 286.
64 Копелева, Khranit´ vechno, 1: 149, 340.
65 Там же., 112–15.
66 Самоиловых, Pamiatnye zapiski, 287.
67 Рэйс Орловых и Лев Копелев, Мой zhili v Moskve: 1956–1980 (Москва: Kniga, 1990), 120.
68 секретное сообщение от Л. П. Берии я. V. Сталин и V. М. Молотов о постыдном поведении солдат Красной армии в Lubianka: Сталин i NKVD–NKGB–GUKR "Smersh". 1939-аукционный зал 1946 (Москва: Mezhdunarodnyi любящий “Demokratiia”; Materik, 2006), 503.
69 Там же., 503–4.
70 Russkii arkhiv: Velikaia Otechestvennaia: зона действий Bitva Берлин, 221.
71 Самоилов, Pamiatnye zapiski, 287.
72 Копелева, Khranit´ vechno, 1: 146.
73 В письме этой статьи, я не делал специфического выбора мемуаров этническим происхождением их авторов. Очевидно, такое известное господство евреев среди авторов пограничных дневников и мемуаров объяснено до существенной степени более высоким уровнем образования евреев по сравнению с солдатами других национальностей. Таким образом, в соответствии с переписью СССР 1939, 1 000 жителей тем (обоих полов) с образованием средней школы среди евреев было 268.1 лет, среди Украинцев 82.1, среди русских 81.4; тем с высшим образованием среди евреев было 57.1 лет, среди русских 6.2, и Украинцев 5.1. Из 1 000 мужчин тем с высшим образованием среди евреев было 69.5 лет, среди русских и Украинцев 8.8. В абсолютных числах было больше евреев с высшим образованием чем Украинцы, и только 3.5 раза меньше евреев с высшим образованием чем русские, даже при том, что русские превзошли численностью евреев к 33 разам. См. naseleniia perepi Vsesoiuznaia 1939 goda: Osnovnye itogi, редактор Иу. A. Полиэков и др. (Москва: Nauka, 1992), 57, 86.
Работы 74 Гроссмана над “еврейскими темами” вышли под тем названием в двух объемах в Иерусалиме в 1985 и были переизданы в 1990. См. также Джона и Кэрол Garrard, Кости Бердичева: Жизнь и Судьба Гроссмана Vasily (Нью-Йорк: Свободная пресса, 1996).648
75 Самоиловых, Podennye, 1: 47 (29 ноября 1935).
76 Там же., 61 (6 марта 1936).
77 См. Джудит Деуч Корнблэтт, Вдвойне Выбранную: еврейская Идентичность, советская Интеллигенция, и Русская православная церковь (Мадисон: университет Висконсинской Прессы, 2004).
78 Самоиловых, Pamiatnye zapiski, 54.
79 Орлов и Копелев, Мой zhili v Moskve, 190: интервью относительно немецкого телевидения 26 июня 1979.
80 Копелева, Khranit´ vechno, 2: 196–97, 16.
81 Копелев,
Utoli moia pechali (Москва: Slovo, 1991), 46.
82
Itenberg, письма его жене, 26 февраля и 16 марта 1945.
83 Самоилова,
Podennye, 1: 208 (4 февраля 1945).
84
Itenberg, интервью, апрель 2007.
85 Самоиловых,
Podennye, 1: 208 (10 февраля 1945).
86
Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 158.
87 Копелева,
Khranit´ vechno, 1: 163–64.
88 Там же., 286–87.
89 Там же., 162–63.
90 Там же., 295–97. О смерти родственников Копелева, см. Копелева,
Utoli moia pechali, 289–91.
91
Itenberg, письмо его родителям, 13 августа 1944.
92 Gel´fand, Dnevniki 1941–1946, 23 ноября 1945, Fürstenberg.
93 Самоилова, Podennye, 1: 218 (24 и 27 апреля 1945).
94 Рибэкова, римлянин-vospominanie, 103–5.
95 Rzhevskaia, Берлин, mai 1945, 177–78.652
96 Gel´fand, Dnevniki 1941–1946, 17 и 19 октября 1945.
97 Vik, Zakat Kenigsberga, 192.
98 Самоиловых, Podennye, 1: 218 (17 апреля 1945). 
99 Там же., 218 (23 апреля 1945).
100 Слутский, O drugikh я o sebe, 107–17.
101 Там же., 117–18.
102 Там же., 118–21.
103 Там же., 120.
104
Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 156.
105
Слутский, O drugikh я o sebe, 122.
106 Там же., 122–23.
107 Там же., 128.
108 г. Ф. Кривошив, редактор,
Rossiia я SSSR v voinakh XX veka: Poteri vooruzhennykh sil (Москва: OLMA-нажмите, 2001); naseleniia perepis´ Vsesoiuznaia 1939 goda, 57; М. Куповетский, “Liudskie poteri evreiskogo naseleniia v poslevoennykh granitsakh SSSR v gody Velikoi Otechestvennoi voiny,” Vestnik Evreiskogo universiteta v Moskve, номер 2 (9) (1995): 152, стол 9; Mordechai Altshuler, советские Евреи накануне Холокоста: Социальный и Демографический Профиль (Оксфорд: Книги Berghahn, 1998), 16–18.
109 “
Spravka Otdela почтовый uchetu я registratsii nagrazhdennykh pri Секретэриэт Президиума Верховного Совета СССР o kolichestve nagrazhdennykh ordenami я medaliami SSSR зона действий vremia Velikoi Otechestvennoi voiny [15 maia 1946 г.], Gosudarstvennyi arkhiv Rossiiskoi Federatsii (GARF) f. R-7523, op. 17, d. 343, ll. 11–12. Документ был представлен Л. С. Гэйтаговэ.656
110 Борисов Слутския,
Stikhi raznykh позволяли: Iz neizdannogo (Москва: Sovetskii pisatel´, 1988), 121. Перевод от Бориса Слутского, Вещи, Которые Случились, редактор и сделка. Г. С. Смит (Москва: Glas, 1999), 185.
111
Rzhevskaia, Берлин, mai 1945, 171–73.
112 Там же., 164–66.
113
Russkii arkhiv: Velikaia Otechestvennaia. Prikazy narodnogo komissara oborony SSSR (1943–1945 строительных стекол.), 13, pts. 2–3 (Москва: Земля, 1997), 344–48.
114
Слутский, O drugikh я o sebe, 35.
115
Churkin, Dnevnik opolchentsa, 6 февраля 1945.
116 Сэмоиловых,
Podennye, 1: 211 (20 февраля 1945).
117
Слутский, O drugikhi я o sebe, 96.
118 Sokhrani moi pis´ma, 281. Генкин, однако, также видел “вторую сторону” вопроса: “Замученный немецкий город! Это ответило для мучений тысяч наших российских братьев, превратился в пепел немцами в 1941. ”
119 Itenberg, письма его жене, 18 января и 10 февраля 1945.
120 Itenberg, интервью, апрель 2007.
121 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 30 января 1945.
122 Там же., 3 февраля и 1 марта 1945.
123 Там же., 3 апреля 1945.
124 Сэмоилова,
Pamiatnye zapiski, 290.
125
Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 164, 167.
126
Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 25 апреля 1945.
127
Itenberg, интервью, апрель 2007.
128
Itenberg, письмо его жене, 10 апреля 1945.
129 Сэмоиловых,
Podennye, 1: 222 (21 апреля 1945).
130
Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 167.
131
Grossman, Gody voiny, 456.
132
Sokhrani moi pis´ma, 283.
133
Vasily Grossman, Автор в состоянии войны: Vasily Grossman с Красной армией 1941–1945, редактором и сделкой Энтони Бивор и Луба Виногрэдова (Лондон: Pimlico, 2006), 326. Издатели его портативных компьютеров военного периода (Gody voiny), который появился в конце перестройки, не рисковали или не могли напечатать эти записи и несколько других Grossman. Полный текст портативных компьютеров не был издан на русском языке в постсоветской России также. Мы отмечаем, в то же самое время, что издатели английского перевода "Портативных компьютеров" Гроссмана по-видимому не подозревали — или в least, не упоминал — что они были изданы на оригинальном языке, даже если с несколькими сокращениями. См. обзор Франком Эллисом в Журнале славянских Военных Исследований 20, 1 (2007): 137–46.
134 Grossman, Gody voiny, 457. Впоследствии от этого примечания выращивал историю "Tiergarten" Гроссмана. См. Гроссмана Vasilii, Нескол'ко pechal´nykh dnei (Москва: Sovremennik, 1989), 277–302.
135 Naimark, русские в Германии, 85.
136 Beevor, Падение Берлина, 1945, 31.
137 Иноземцева, Frontovoi dnevnik, 210, 218.
138 Naimark, русские в Германии, 85; Merridale, война Ивана, 319–20.
139
Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 163.
140
Слутский, O drugikh я o sebe, 101.
141 Там же., 101–3.
142 Сэмоилова, Podennye, 1: 222 (21 апреля 1945).
143 Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 163.
144 Копелева Khranit´ vechno, 1: 144–45.
145 Grossman, Автор в состоянии войны, 326–27.
146 Там же., 327.

147 Plimak, Na voine я posle voiny, 20–21.
148 Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 164, 166.
149 Grossman, Gody voiny, 456; Grossman, Автор в состоянии войны, 340.
150 Слутский, O drugikh я o sebe, 100–1.
151 Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 162.
152 Слутский, O drugikh я o sebe, 103.
153 Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 120.
154 Beevor, Падение Берлина, 1945, 32.
155 Там же 666
156 Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 166. “[W] предзнаменование, хорошо одетые городские женщины — девочки Европа первая дань, которую мы взяли от побежденного” (Слутский, O drugikh я o sebe, 44).
157 Слутский, O drugikh я o sebe, 103.
158 “Soprovoditel´noe pis´mo politicheskogo sovetnika почтовый delam Австрий Э. Д. Кизелева zamestiteliu narodnogo komissara inostrannykh del SSSR V. Г. Dekanozovy k dokladnoi zapiske o politicheskikh nastorniiakh v г. Вяна я v sovetskoi зона okkupatsii Австрий,” в Умирают Механический Armee в Österreich: Sowjetische Besantzung, 1945–55. Dokumente / Krasnaia Armiia v Австрий: Sovetskaia okkupatsiia, 1945–1955. Dokumenty, редактор Штефан Карнер, Барбара Стелзл-Маркс, и Александр Чубарджен (Грац: Oldenbourg Wissenschaftsverlag, 2005), 300, 304. Половину года спустя, случаи грабежа и насилия продолжали отмечаться, и после полутора лет, уровень преступности среди солдат советских войск занятия в Австрии был все еще довольно высок. В конце 1946, согласно информации от австрийского Министерства Интерьера, в ходе месяца 562 преступления были переданы советскими войсками, по сравнению с 38 американцами, 30 французами и 23 англичанами.“ Эти данные были ясно собраны тенденциозно,” Г. Н. Молочковский, корреспондент ТАСС в Отделе Центрального комитета Пропаганды и Агитации, заявил. “Однако, советские командующие подтверждают частые акты недисциплинированного поведения советскими войсками и нарушениями закона, переданного ими.” См., Умирают Механический Armee, 614, 630.
159 “Tsirkuliar vremennogo pravitel´stva zemli Shtiriia vsem otdelam zdravookhraneniia o regulirovanii voprosov preryvaniia beremennosti почтовый sostoianiiu zdorov´ia Или drugim osnovaniiam, 26 maia 1945 г.,” в там же., 606–8.
160
Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 166.
161 Процитированный в
thelib.ru/books/bondarev_yuriy/bereg-read.html, полученный доступ 4 июня 2009.
162
Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 15 мая 1945.
163 Там же., 26 октября 1945.
164
Померанс, Зэписки gadkogo utenka, 164–65, 167–68.
165
Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 3 июня 1945.
166 Там же., 18 июля 1945.
167 Там же., 26 июля 1945.
168 Там же., 16 октября 1945.
169 Там же., 25 октября 1945.
170 PPZh—polevaia pokhodnaia zhena (мобильная полевая жена), как стабилизируют любителей, назвали в армии.
171 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 26 октября 1945.
172 Там же., 12 декабря 1945.
173 Там же., 23 декабря 1945.

174 Plimak, Na voine я posle voiny, 34–38, 41–49.
175 Там же., 52–53 и 5–9.
176 “Iz direktivy Politotdela 19-i Armii o merakh почтовый ukrepleniiu politicheskoi bditel´nosti я voinskoi distsipliny ot 26 fevralia 1945 г.; Iz doneseniia politotdela 205-i strelkovoi divizii Обь ukreplenii voinskoi distsipliny, poriadka я organizovannosti v podrasdeleniiakh ot 8 aprelia 1945 г.,” процитированный в Seniavakaia, Frontovoe pokolenie, 206, 209.
177 Рибэковых, римлянин-vospominanie, 108.
178 Сэмоиловых, Podennye, 1: 225 (4 сентября 1945).
179 Дэвидов Сэмоиловых, “Blizhnye strany,” в Izbrannye proizvedeniia, 2 издания (Москва: Khudozhestvennaia literatura, 1990), 2: 23.
180 Там же., 24.
181 Сэмоилов, Pamiatnye zapiski, 281.
182 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 30 января 1945.
183 Itenberg, письмо его жене, 25 марта 1945.
184 Сэмоилова, Pamiatnye zapiski, 289.
185 Rzhevskaia, Берлин, mai 1945, 33.
187
Rzhevskaia, Берлин, mai 1945, 92–93.
188 Согласно
Valerii Pozner.
189 Любви - то, когда два человека на земле живут на небесах.
190 Сэмоиловых, Podennye, 1: 217 (14 апреля 1945).
191
Grossman, Gody voiny, 453.
192 Сэмоилова,
Podennye, 1: 222–23 (23 апреля 1945).
193
Rzhevskaia, Берлин, mai 1945, 178–79.
194
Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 14 августа 1945.
195 Там же., 17 октября 1945.
196 Сэмоиловых, Podennye, 1: 217 (14 апреля 1945).
197 Там же., 218 (17 апреля 1945).
198 Itenberg, письмо его родителям, 13 августа 1944.
199 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 14 ноября 1945.
200 Там же., 29 октября 1945.
201 Сэмоилов, Podennye, 1: 209 (5 февраля 1945); также в Сэмоилове, Pamiatnye zapiski, 281.
202
Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 3 февраля 1945.
203 Сэмоилова,
Podennye, 1: 99.
204
Rzhevskaia, Берлин, mai 1945, 32.
205
Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 28 апреля 1945.
206
Sovetskie evrei, 197.
207 Сэмоиловых,
Pamiatnye zapiski, 281–82.
208 Itenberg, интервью, апрель 2007.
209 Копелева,
Khranit´ vechno, 1: 148.
210 Сэмоиловых,
Pamiatnye zapiski, 284.
211 Rzhevskaia, Берлин, mai 1945, 92–93.
212
Там же., 93.
213 Grossman, Gody voiny, 457.
214 Rzhevskaia,
Берлин, mai 1945, 188–90.
215 Слутский, O drugikh
я o sebe, 55.
216 Померанс,
Зэписки gadkogo utenka, 164.
217 Gel´fand, Dnevniki, 1941–1946, 9
августа 1945.
218 Сэмоиловых, Podennye, 1: 226 (26 декабря 1945; 14 декабря 1825 старым календарем).
219 Сэмоиловых, Izbrannye proizvedeniia, 1: 58.

 

 

ОЛЕГ БУДНИЦКИЙ: "ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ ВСТРЕЧАЕТ ВРАГА"

Купить артикль


Institute of Russian History
Russian Academy of Sciences
ul. Dm.
Ul´ianova, 19
117036 Moscow
Russian Federation
obudnitski@yahoo.com

© Oleg Budnitskii














  •     Dr. Elke Scherstjanoi "Ein Rotarmist in Deutschland"
  •     Stern  "Von Siegern und Besiegten"
  •     Märkische Allgemeine  "Hinter den Kulissen"
  •     Das Erste /TV/ "Kulturreport"
  •     Berliner Zeitung  "Besatzer, Schöngeist, Nervensäge, Liebhaber"
  •     SR 2 KulturRadio  "Deutschland-Tagebuch 1945-1946. Aufzeichnungen eines Rotarmisten"
  •     Die Zeit  "Wodka, Schlendrian, Gewalt"
  •     Jüdische Allgemeine  "Aufzeichnungen im Feindesland"
  •     Mitteldeutsche Zeitung  "Ein rotes Herz in Uniform"
  •     Unveröffentlichte Kritik  "Aufzeichnungen eines Rotarmisten vom Umgang mit den Deutschen"
  •     Bild  "Auf Berlin, das Besiegte, spucke ich!"
  •     Das Buch von Gregor Thum "Traumland Osten. Deutsche Bilder vom östlichen Europa im 20. Jahrhundert"
  •     Flensborg Avis  "Set med en russisk officers øjne"
  •     Ostsee Zeitung  "Das Tagebuch des Rotarmisten"
  •     Leipziger Volkszeitung  "Das Glück lächelt uns also zu!"
  •     Passauer Neue Presse "Erinnerungspolitischer Gezeitenwechsel"
  •     Lübecker Nachrichten  "Das Kriegsende aus Sicht eines Rotarmisten"
  •     Lausitzer Rundschau  "Ich werde es erzählen"
  •     Leipzigs-Neue  "Rotarmisten und Deutsche"
  •     SWR2 Radio ART: Hörspiel
  •     Kulturation  "Tagebuchaufzeichnungen eines jungen Sowjetleutnants"
  •     Der Tagesspiegel  "Hier gibt es Mädchen"
  •     NDR  "Bücher Journal"
  •     Kulturportal  "Chronik"
  •     Sächsische Zeitung  "Bitterer Beigeschmack"
  •     Deutschlandradio Kultur  "Krieg und Kriegsende aus russischer Sicht"
  •     Berliner Zeitung  "Die Deutschen tragen alle weisse Armbinden"
  •     MDR  "Deutschland-Tagebuch eines Rotarmisten"
  •     Jüdisches Berlin  "Das Unvergessliche ist geschehen" / "Личные воспоминания"
  •     Süddeutsche Zeitung  "So dachten die Sieger"
  •     Financial Times Deutschland  "Aufzeichnungen aus den Kellerlöchern"
  •     Badisches Tagblatt  "Ehrliches Interesse oder narzisstische Selbstschau?"
  •     Freie Presse  "Ein Rotarmist in Berlin"
  •     Nordkurier/Usedom Kurier  "Aufzeichnungen eines Rotarmisten ungefiltert"
  •     Nordkurier  "Tagebuch, Briefe und Erinnerungen"
  •     Ostthüringer Zeitung  "An den Rand geschrieben"
  •     Potsdamer Neueste Nachrichten  "Hier gibt es Mädchen"
  •     NDR Info. Forum Zeitgeschichte "Features und Hintergründe"
  •     Deutschlandradio Kultur  "Politische Literatur. Lasse mir eine Dauerwelle machen"
  •     Konkret "Watching the krauts. Emigranten und internationale Beobachter schildern ihre Eindrücke aus Nachkriegsdeutschland"
  •     Dagens Nyheter  "Det oaendliga kriget"
  •     Utopie-kreativ  "Des jungen Leutnants Deutschland - Tagebuch"
  •     Neues Deutschland  "Berlin, Stunde Null"
  •     Webwecker-bielefeld  "Aufzeichnungen eines Rotarmisten"
  •     Südkurier  "Späte Entschädigung"
  •     Online Rezension  "Das kriegsende aus der Sicht eines Soldaten der Roten Armee"
  •     Saarbrücker Zeitung  "Erstmals: Das Tagebuch eines Rotarmisten"
  •     Neue Osnabrücker Zeitung  "Weder Brutalbesatzer noch ein Held"
  •     Thüringische Landeszeitung  "Vom Alltag im Land der Besiegten"
  •     Das Argument "Wladimir Gelfand: Deutschland-Tagebuch 1945-1946. Aufzeichnungen eines Rotarmisten"
  •     Deutschland Archiv: Zeitschrift für das vereinigte Deutschland  "Betrachtungen eines Aussenseiters"
  •     Neue Gesellschaft/Frankfurter Hefte  "Von Siegern und Besiegten"
  •     Deutsch-Russisches Museum Berlin-Karlshorst. Rezensionen
  •     Online Rezensionen. Die Literaturdatenbank
  •     Literaturkritik  "Ein siegreicher Rotarmist"
  •     RBB Kulturradio  "Ein Rotarmist in Berlin"
  •     Українська правда  "Нульовий варiант" для ветеранiв вiйни" / Комсомольская правда "Нулевой вариант" для ветеранов войны"
  •     Dagens Nyheter.  "Vladimir Gelfand. Tysk dagbok 1945-46"
  •     Ersatz  "Tysk dagbok 1945-46 av Vladimir Gelfand"
  •     Borås Tidning  "Vittnesmåil från krigets inferno"
  •     Sundsvall (ST)  "Solkig skildring av sovjetisk soldat frеn det besegrade Berlin"
  •     Helsingborgs Dagblad  "Krigsdagbok av privat natur"
  •     2006 Bradfor  "Conference on Contemporary German Literature"
  •     Spring-2005/2006 Foreign Rights, German Diary 1945-1946
  •     Flamman  "Dagbok kastar tvivel över våldtäktsmyten"
  •     Expressen  "Kamratliga kramar"
  •     Expressen Kultur  "Under våldets täckmantel"
  •     Lo Tidningen  "Krigets vardag i röda armén"
  •     Tuffnet Radio  "Är krigets våldtäkter en myt?"
  •     Norrköpings Tidningar  "En blick från andra sidan"
  •     Expressen Kultur  "Den enda vägens historia"
  •     Expressen Kultur  "Det totalitära arvet"
  •     Allehanda  "Rysk soldatdagbok om den grymma slutstriden"
  •     Ryska Posten  "Till försvar för fakta och anständighet"
  •     Hugin & Munin  "En rödarmist i Tyskland"
  •     Theater "Das deutsch-russische Soldatenwörtebuch" / Театр  "Русско-немецкий солдатский разговорник"
  •     SWR2 Radio "Journal am Mittag"
  •     Berliner Zeitung  "Dem Krieg den Krieg erklären"
  •     Die Tageszeitung  "Mach's noch einmal, Iwan!"
  •     The book of Paul Steege: "Black Market, Cold War: Everyday Life in Berlin, 1946-1949"
  •     Телеканал РТР "Культура":  "Русско-немецкий солдатский разговорник"
  •     Аргументы и факты  "Есть ли правда у войны?"
  •     RT "Russian-German soldier's phrase-book on stage in Moscow"
  •     Утро.ru  "Контурная карта великой войны"
  •     Телеканал РТР "Культура"  "Широкий формат с Ириной Лесовой"
  •     Museum Berlin-Karlshorst  "Das Haus in Karlshorst. Geschichte am Ort der Kapitulation"
  •     Das Buch von Roland Thimme: "Rote Fahnen über Potsdam 1933 - 1989: Lebenswege und Tagebücher"
  •     Das Buch von Bernd Vogenbeck, Juliane Tomann, Magda Abraham-Diefenbach: "Terra Transoderana: Zwischen Neumark und Ziemia Lubuska"
  •     Das Buch von Sven Reichardt & Malte Zierenberg: "Damals nach dem Krieg Eine Geschichte Deutschlands - 1945 bis 1949"
  •     Lothar Gall & Barbara Blessing: "Historische Zeitschrift Register zu Band 276 (2003) bis 285 (2007)"
  •     Kollektives Gedächtnis "Erinnerungen an meine Cousine Dora aus Königsberg"
  •     Das Buch von Ingeborg Jacobs: "Freiwild: Das Schicksal deutscher Frauen 1945" 
  •     Закон i Бiзнес "Двічі по двісті - суд честі"
  •     Радио Свобода "Красная армия. Встреча с Европой"
  •     DEP "Stupri sovietici in Germania /1944-45/"
  •     Explorations in Russian and Eurasian History "The Intelligentsia Meets the Enemy: Educated Soviet Officers in Defeated Germany, 1945"
  •     DAMALS "Deutschland-Tagebuch 1945-1946"
  •     Das Buch von Pauline de Bok: "Blankow oder Das Verlangen nach Heimat"
  •     Das Buch von Ingo von Münch: "Frau, komm!": die Massenvergewaltigungen deutscher Frauen und Mädchen 1944/45"
  •     Das Buch von Roland Thimme: "Schwarzmondnacht: Authentische Tagebücher berichten (1933-1953). Nazidiktatur - Sowjetische Besatzerwillkür"
  •     История государства  "Миф о миллионах изнасилованных немок"
  •     Das Buch Alexander Häusser, Gordian Maugg: "Hungerwinter: Deutschlands humanitäre Katastrophe 1946/47"
  •     Heinz Schilling: "Jahresberichte für deutsche Geschichte: Neue Folge. 60. Jahrgang 2008"
  •     Jan M. Piskorski "WYGNAŃCY: Migracje przymusowe i uchodźcy w dwudziestowiecznej Europie"
  •     Deutschlandradio "Heimat ist dort, wo kein Hass ist"
  •     Journal of Cold War Studies "Wladimir Gelfand, Deutschland-Tagebuch 1945–1946: Aufzeichnungen eines Rotarmisten"
  •     ЛЕХАИМ "Евреи на войне. Солдатские дневники"
  •     Частный Корреспондент "Победа благодаря и вопреки"
  •     Перспективы "Сексуальное насилие в годы Второй мировой войны: память, дискурс, орудие политики"
  •     Радиостанция Эхо Москвы & RTVi "Не так" с Олегом Будницким: Великая Отечественная - солдатские дневники"
  •     Books Llc "Person im Zweiten Weltkrieg /Sowjetunion/ Georgi Konstantinowitsch Schukow, Wladimir Gelfand, Pawel Alexejewitsch Rotmistrow"
  •     Das Buch von Jan Musekamp: "Zwischen Stettin und Szczecin - Metamorphosen einer Stadt von 1945 bis 2005"
  •     Encyclopedia of safety "Ladies liberated Europe in the eyes of Russian soldiers and officers (1944-1945 gg.)"
  •     Азовские греки "Павел Тасиц"
  •     Вестник РГГУ "Болезненная тема второй мировой войны: сексуальное насилие по обе стороны фронта"
  •     Das Buch von Jürgen W. Schmidt: "Als die Heimat zur Fremde wurde"
  •     ЛЕХАИМ "Евреи на войне: от советского к еврейскому?"
  •     Gedenkstätte/ Museum Seelower Höhen "Die Schlacht"
  •     The book of Frederick Taylor "Exorcising Hitler: The Occupation and Denazification of Germany"
  •     Огонёк "10 дневников одной войны"
  •     The book of Michael Jones "Total War: From Stalingrad to Berlin"
  •     Das Buch von Frederick Taylor "Zwischen Krieg und Frieden: Die Besetzung und Entnazifizierung Deutschlands 1944-1946"
  •     WordPress.com "Wie sind wir Westler alt und überklug - und sind jetzt doch Schmutz unter ihren Stiefeln"
  •     Åke Sandin "Är krigets våldtäkter en myt?"
  •     Олег Будницкий: "Архив еврейской истории" Том 6. "Дневники"
  •     Michael Jones: "El trasfondo humano de la guerra: con el ejército soviético de Stalingrado a Berlín"
  •     Das Buch von Jörg Baberowski: "Verbrannte Erde: Stalins Herrschaft der Gewalt"
  •     Zeitschrift fur Geschichtswissenschaft "Gewalt im Militar. Die Rote Armee im Zweiten Weltkrieg"
  •     Ersatz-[E-bok] "Tysk dagbok 1945-46"
  •     The book of Michael David-Fox, Peter Holquist, Alexander M. Martin: "Fascination and Enmity: Russia and Germany as Entangled Histories, 1914-1945"
  •     Елена Сенявская "Женщины освобождённой Европы глазами советских солдат и офицеров (1944-1945 гг.)"
  •     The book of Raphaelle Branche, Fabrice Virgili: "Rape in Wartime (Genders and Sexualities in History)"
  •     БезФорматаРу "Хоть бы скорей газетку прочесть"
  •     Все лечится "10 миллионов изнасилованных немок"
  •     Симха "Еврейский Марк Твен. Так называли Шолома Рабиновича, известного как Шолом-Алейхем"
  •     Annales: Nathalie Moine "La perte, le don, le butin. Civilisation stalinienne, aide étrangère et biens trophées dans l’Union soviétique des années 1940"
  •     Das Buch von Beata Halicka "Polens Wilder Westen. Erzwungene Migration und die kulturelle Aneignung des Oderraums 1945 - 1948"
  •     Das Buch von Jan M. Piskorski "Die Verjagten: Flucht und Vertreibung im Europa des 20. Jahrhundert"
  •     Уроки истории. ХХ век. Гефтер. "Антисемитизм в СССР во время Второй мировой войны в контексте холокоста"
  •     Ella Janatovsky "The Crystallization of National Identity in Times of War: The Experience of a Soviet Jewish Soldier"
  •     Всеукраинский еженедельник Украина-Центр "Рукописи не горят"
  •     Ljudbok / Bok / eBok: Niclas Sennerteg "Nionde arméns undergång: Kampen om Berlin 1945"
  •     Das Buch von Michaela Kipp: "Großreinemachen im Osten: Feindbilder in deutschen Feldpostbriefen im Zweiten Weltkrieg"
  •     Петербургская газета "Женщины на службе в Третьем Рейхе"
  •     Володимир Поліщук "Зроблено в Єлисаветграді"
  •     Германо-российский музей Берлин-Карлсхорст. Каталог постоянной экспозиции / Katalog zur Dauerausstellung
  •     Clarissa Schnabel "The life and times of Marta Dietschy-Hillers"
  •     Еврейский музей и центр толерантности. Группа по работе с архивными документами
  •     Эхо Москвы "ЦЕНА ПОБЕДЫ: Военный дневник лейтенанта Владимира Гельфанда"
  •     Bok / eBok: Anders Bergman & Emelie Perland "365 dagar: Utdrag ur kända och okända dagböcker"
  •     РИА Новости "Освободители Германии"
  •     Das Buch von Jan M. Piskorski "Die Verjagten: Flucht und Vertreibung im Europa des 20. Jahrhundert"
  •     Das Buch von Miriam Gebhardt "Als die Soldaten kamen: Die Vergewaltigung deutscher Frauen am Ende des Zweiten Weltkriegs"
  •     Petra Tabarelli "Vladimir Gelfand"
  •     Das Buch von Martin Stein "Die sowjetische Kriegspropaganda 1941 - 1945 in Ego-Dokumenten"
  •     The German Quarterly "Philomela’s Legacy: Rape, the Second World War, and the Ethics of Reading"
  •     Deutsches Historisches Museum "1945 – Niederlage. Befreiung. Neuanfang. Zwölf Länder Europas nach dem Zweiten Weltkrieg"
  •     День за днем "Дневник лейтенанта Гельфанда"
  •     BBC News "The rape of Berlin" / BBC Mundo / BBC O`zbek / BBC Brasil / BBC فارْسِى "تجاوز در برلین" 
  •     Echo24.cz "Z deníku rudoarmějce: Probodneme je skrz genitálie"
  •     The Telegraph "The truth behind The Rape of Berlin"
  •     BBC World Service "The Rape of Berlin"
  •     ParlamentniListy.cz "Mrzačení, znásilňování, to všechno jsme dělali. Český server připomíná drsné paměti sovětského vojáka"
  •     WordPress.com "Termina a Batalha de Berlim"
  •     Dnevnik.hr "Podignula je suknju i kazala mi: 'Spavaj sa mnom. Čini što želiš! Ali samo ti"
  •     ilPOST "Gli stupri in Germania, 70 anni fa"
  •     上海东方报业有限公司 70年前苏军强奸了十万柏林妇女?很多人仍在寻找真相
  •     연합뉴스 "BBC: 러시아군, 2차대전때 독일에서 대규모 강간"
  •     Telegraf "SPOMENIK RUSKOM SILOVATELJU: Nemci bi da preimenuju istorijsko zdanje u Berlinu?"
  •    Múlt-kor "A berlini asszonyok küzdelme a szovjet erőszaktevők ellen
  •     Noticiasbit.com "El drama oculto de las violaciones masivas durante la caída de Berlín"
  •     Museumsportal Berlin "Landsberger Allee 563, 21. April 1945"
  •     Caldeirão Político "70 anos após fim da guerra, estupro coletivo de alemãs ainda é episódio pouco conhecido"
  •     Nuestras Charlas Nocturnas "70 aniversario del fin de la II Guerra Mundial: del horror nazi al terror rojo en Alemania"
  •     W Radio "El drama oculto de las violaciones masivas durante la caída de Berlín"
  •     La Tercera "BBC: El drama oculto de las violaciones masivas durante la caída de Berlín"
  •     Noticias de Paraguay "El drama de las alemanas violadas por tropas soviéticas hacia el final de la Segunda Guerra Mundial"
  •     Cnn Hit New "The drama hidden mass rape during the fall of Berlin"
  •     Dân Luận "Trần Lê - Hồng quân, nỗi kinh hoàng của phụ nữ Berlin 1945"
  •     Český rozhlas "Temná stránka sovětského vítězství: znásilňování Němek"
  •     Historia "Cerita Kelam Perempuan Jerman Setelah Nazi Kalah Perang"
  •     G'Le Monde "Nỗi kinh hoàng của phụ nữ Berlin năm 1945 mang tên Hồng Quân"
  •     Эхо Москвы "Дилетанты. Красная армия в Европе"
  •     Der Freitag "Eine Schnappschussidee"
  •     باز آفريني واقعيت ها  "تجاوز در برلین"
  •     Quadriculado "O Fim da Guerra e o início do Pesadelo. Duas narrativas sobre o inferno"
  •     Majano Gossip "PER NON DIMENTICARE…….. LE PORCHERIE COMUNISTE !!!!!"
  •     Русская Германия "Я прижал бедную маму к своему сердцу и долго утешал"
  •     The book of Nicholas Stargardt "The German War: A Nation Under Arms, 1939–45"
  •     "Владимир Гельфанд. Дневник 1941 - 1946"
  •     BBC Русская служба "Изнасилование Берлина: неизвестная история войны"BBC Україна "Зґвалтування Берліна: невідома історія війни"
  •     Гефтер "Олег Будницкий: «Дневник, приятель дорогой!» Военный дневник Владимира Гельфанда"
  •     Гефтер "Владимир Гельфанд. Дневник 1942 года
  •     BBC Tiếng Việt "Lính Liên Xô 'hãm hiếp phụ nữ Đức'"
  •     Эхо Москвы "ЦЕНА ПОБЕДЫ: Дневники лейтенанта Гельфанда"
  •     Renato Furtado "Soviéticos estupraram 2 milhões de mulheres alemãs, durante a Guerra Mundial"
  •     Вера Дубина "«Обыкновенная история» Второй мировой войны: дискурсы сексуального насилия над женщинами оккупированных территорий"  
  •     Еврейский музей и центр толерантности "Презентация книги Владимира Гельфанда «Дневник 1941-1946»" 
  •     Еврейский музей и центр толерантности "Евреи в Великой Отечественной войне"  
  •     Сидякин & Би-Би-Си. Драма в трех действиях. "Атака"
  •     Сидякин & Би-Би-Си. Драма в трех действиях. "Бой"
  •     Сидякин & Би-Би-Си. Драма в трех действиях. "Победа"
  •     Сидякин & Би-Би-Си. Драма в трех действиях. Эпилог
  •     Труд "Покорность и отвага: кто кого?"
  •     Издательский Дом «Новый Взгляд» "Выставка подвига"
  •     Katalog NT "Выставка "Евреи в Великой Отечественной войне " - собрание уникальных документов"
  •     Вести "Выставка "Евреи в Великой Отечественной войне" - собрание уникальных документов"
  •     Радио Свобода "Бесценный графоман"
  •     Вечерняя Москва "Еще раз о войне"
  •     РИА Новости "Выставка про евреев во время ВОВ открывается в Еврейском музее"
  •     Телеканал «Культура» "Евреи в Великой Отечественной войне" проходит в Москве"
  •     Россия HD "Вести в 20.00"
  •     GORSKIE "В Москве открылась выставка "Евреи в Великой Отечественной войне"
  •     Aгентство еврейских новостей "Евреи – герои войны"
  •     STMEGI TV "Открытие выставки "Евреи в Великой Отечественной войне"
  •     Национальный исследовательский университет Высшая школа экономики "Открытие выставки "Евреи в Великой Отечественной войне" 
  •     Независимая газета "Война Абрама"