Женщины освобождённой Европы глазами советских солдат и офицеров.
Часть вторая
Но не все оценки польских женщин выглядели столь романтично. 22 октября 1944 г. младший лейтенант Владимир Гельфанд записал в своем дневнике: Вдали вырисовывался оставленный мною город с польским названием [Владов], с красивыми полячками, гордыми до омерзения. Мне рассказывали о польских женщинах: те заманивали наших бойцов и офицеров в свои объятья, и когда доходило до постели, отрезали половые члены бритвой, душили руками за горло, царапали глаза. Безумные, дикие, безобразные самки! С ними надо быть осторожней и не увлекаться их красотой. А полячки красивы, мерзавки[11].
Впрочем, есть в его записях и иные настроения. 24 октября он фиксирует такую встречу: Сегодня спутницами мне к одному из сел оказались красивые полячки-девушки. Они жаловались на отсутствие парней в Польше. Тоже называли меня паном, но были неприкосновенны. Я одну из них похлопал по плечу нежно, в ответ на ее замечание о мужчинах, и утешил мыслью об открытой для нее дороге в Россию — там де много мужчин. Она поспешила отойти в сторону, а на мои слова ответила, что и здесь мужчины для нее найдутся. Попрощались пожатием руки. Так мы и не договорились, а славные девушки, хоть и полечки[12].
Еще через месяц, 22 ноября, он записал свои впечатления о первом встретившемся ему крупном польском городе Минске-Мазовецком, и среди описания архитектурных красот и поразившего его количества велосипедов у всех категорий населения особое место уделяет горожанкам: Шумная праздная толпа, женщины, как одна, в белых специальных шляпах, видимо от ветра надеваемых, которые делают их похожими на сорок и удивляют своей новизной. Мужчины в треугольных шапках, в шляпах, — толстые, аккуратные, пустые. Сколько их! Крашеные губки, подведенные брови, жеманство, чрезмерная деликатность. Как это не похоже на естественную жизнь человечью. Кажется, что люди сами живут и движутся специально лишь ради того, чтобы на них посмотрели другие, и все исчезнут, когда из города уйдет последний зритель[13]
Не только польские горожанки, но и селянки оставляли о себе сильное, хотя и противоречивое впечатление. Поражало жизнелюбие поляков, переживших ужасы войны и немецкой оккупации, — вспоминал Александр Родин. Воскресный день в польском селе. Красивые, элегантные, в шелковых платьях и чулках женщины-польки, которые в будни обычные крестьянки, сгребают навоз, босые, неутомимо работают по хозяйству. Пожилые женщины тоже выглядят свежо и молодо. Хотя есть и черные рамки вокруг глаз[14]
Далее он цитирует свою дневниковую запись от 5 ноября 1944 г.: Воскресенье, жители все разодеты. Собираются друг к другу в гости. Мужчины в фетровых шляпах, галстуках, джемперах. Женщины в шелковых платьях, ярких, неношеных чулках. Розовощекие девушки паненки. Красиво завитые белокурые прически Солдаты в углу хаты тоже оживлены. Но кто чуткий, заметит, что это болезненное оживление. Все повышено громко смеются, чтобы показать, что это им нипочем, даже ничуть не задевает и не завидно ничуть. А что мы, хуже их? Черт ее знает, какое это счастье мирная жизнь! Ведь совсем не видел ее на гражданке![15]
Его однополчанин сержант Николай Нестеров в тот же день записал в своем дневнике: Сегодня выходной, поляки, красиво одетые, собираются в одной хате и сидят парочками. Даже как-то не по себе становится. Разве я не сумел бы посидеть так?..[16]
Куда беспощаднее в своей оценке европейских нравов, напоминающих пир во время чумы, военнослужащая Галина Ярцева. 24 февраля 1945 г. она писала с фронта подруге: Если б была возможность, можно б было выслать чудесные посылки их трофейных вещей. Есть кое-что. Это бы нашим разутым и раздетым. Какие города я видела, каких мужчин и женщин. И глядя на них, тобой овладевает такое зло, такая ненависть! Гуляют, любят, живут, а их идешь и освобождаешь. Они же смеются над русскими — «Швайн!» Да, да! Сволочи… Не люблю никого, кроме СССР, кроме тех народов, кои живут у нас. Не верю ни в какие дружбы с поляками и прочими литовцами…[17].
В Австрии, куда советские войска ворвались весной 1945 г., они столкнулись с повальной капитуляцией: Целые деревни оглавлялись белыми тряпками. Пожилые женщины поднимали кверху руки при встрече с человеком в красноармейской форме[18].
Именно здесь, по словам Б.Слуцкого, солдаты дорвались до белобрысых баб. При этом австрийки не оказались чрезмерно неподатливыми. Подавляющее большинство крестьянских девушек выходило замуж испорченными. Солдаты-отпускники чувствовали себя, как у Христа за пазухой. В Вене наш гид, банковский чиновник, удивлялся настойчивости и нетерпеливости русских. Он полагал, что галантности достаточно, чтобы добиться у венки всего, чего хочется[19].
То есть дело было не только в страхе, но и в неких особенностях национального менталитета и традиционного поведения. И вот наконец Германия. И женщины врага — матери, жены, дочери, сестры тех, кто с 1941-го по 1944-й год глумился над гражданским населением на оккупированной территории СССР. Какими же увидели их советские военнослужащие?
Внешний вид немок, идущих в толпе беженцев, описан в дневнике Владимира Богомолова: Женщины — старые и молодые — в шляпках, в платках тюрбаном и просто навесом, как у наших баб, в нарядных пальто с меховыми воротниками и в трепаной, непонятного покроя одежде. Многие женщины идут в темных очках, чтобы не щуриться от яркого майского солнца и тем предохранить лицо от морщин…[20]
Лев Копелев вспоминал о встрече в Алленштайне с эвакуированными берлинками: На тротуаре две женщины. Замысловатые шляпки, у одной даже с вуалью. Добротные пальто, и сами гладкие, холеные[21].
И приводил солдатские комментарии в их адрес: курицы, индюшки, вот бы такую гладкую
Как же вели себя немки при встрече с советскими войсками? В донесении зам. начальника Главного Политического управления Красной Армии Шикина в ЦК ВКП(б) Г.Ф.Александрову от 30 апреля 1945 г. об отношении гражданского населения Берлина к личному составу войск Красной Армии говорилось: Как только наши части занимают тот или иной район города, жители начинают постепенно выходить на улицы, почти все они имеют на рукавах белые повязки. При встрече с нашими военнослужащими многие женщины поднимают руки вверх, плачут и трясутся от страха, но как только убеждаются в том, что бойцы и офицеры Красной Армии совсем не те, как им рисовала их фашистская пропаганда, этот страх быстро проходит, все больше и больше населения выходит на улицы и предлагает свои услуги, всячески стараясь подчеркнуть свое лояльное отношение к Красной Армии[22].
Наибольшее впечатление на победителей произвела покорность и расчетливость немок. В этой связи стоит привести рассказ минометчика Н.А.Орлова, потрясенного поведением немок в 1945 г.: Никто в минбате не убивал гражданских немцев. Наш особист был германофил. Если бы такое случилось, то реакция карательных органов на подобный эксцесс была бы быстрой. По поводу насилия над немецкими женщинами. Мне кажется, что некоторые, рассказывая о таком явлении, немного сгущают краски. У меня на памяти пример другого рода. Зашли в какой-то немецкий город, разместились в домах. Появляется фрау, лет 45-ти и спрашивает гера коменданта. Привели ее к Марченко. Она заявляет, что является ответственной по кварталу, и собрала 20 немецких женщин для сексуального (!!!) обслуживания русских солдат. Марченко немецкий язык понимал, а стоявшему рядом со мной замполиту Долгобородову я перевел смысл сказанного немкой. Реакция наших офицеров была гневной и матерной. Немку прогнали, вместе с ее готовым к обслуживанию отрядом. Вообще немецкая покорность нас ошеломила. Ждали от немцев партизанской войны, диверсий. Но для этой нации порядок Орднунг — превыше всего. Если ты победитель то они на задних лапках, причем осознанно и не по принуждению. Вот такая психология…[23].
Аналогичный
случай приводит в своих военных записках Давид Самойлов: В
Арендсфельде, где мы только что расположились, явилась небольшая толпа
женщин с детьми. Ими предводительствовала огромная усатая немка лет
пятидесяти — фрау Фридрих. Она заявила, что является
представительницей мирного населения и просит зарегистрировать
оставшихся жителей. Мы ответили, что это можно будет сделать, как
только появится комендатура. — Это невозможно, —
сказала
фрау Фридрих. — Здесь женщины и дети. Их надо
зарегистрировать.
Мирное население воплем и слезами подтвердило ее слова. Не зная, как
поступить, я предложил им занять подвал дома, где мы разместились. И
они успокоенные спустились в подвал и стали там размещаться в ожидании
властей. — Герр комиссар, — благодушно сказала мне
фрау
Фридрих (я носил кожаную куртку). — Мы понимаем, что у солдат
есть маленькие потребности. Они готовы, — продолжала фрау
Фридрих, — выделить им нескольких женщин помоложе для... Я не
стал продолжать разговор с фрау Фридрих.
© Coffe Time
RussianNot all assessments of Polish women were so romantic. On 22 October 1944, Junior Lieutenant Vladimir Gelfand wrote in his diary:
“In the distance loomed the town with a Polish name [Włodawa] that I had left behind, with its beautiful Polish women, proud to the point of disgust. I had been told about Polish women: they lured our soldiers and officers into their arms and, when things reached the bed, cut off their genitals with a razor, strangled them by the throat, scratched out their eyes. Mad, wild, ugly females! One must be careful with them and not be carried away by their beauty. And the Polish women are beautiful, the wretches.” [11]
There are, however, other moods in his notes. On 24 October he recorded the following encounter:
“Today my companions on the way to one of the villages were beautiful young Polish women. They complained about the lack of young men in Poland. They too called me pan, but remained untouchable. I gently patted one of them on the shoulder in response to her remark about men and consoled her with the thought that the road to Russia was open to her—there were many men there. She hurried to move aside and replied that she would find men here as well. We said goodbye with a handshake. So we never came to an agreement, but they were fine girls, even if they were Poles.” [12]
A month later, on 22 November, he recorded his impressions of the first large Polish town he encountered, Mińsk Mazowiecki. Among descriptions of the architecture and of the astonishing number of bicycles used by every category of the population, he gave special attention to the townswomen:
“A noisy, idle crowd; the women, almost without exception, wear special white hats, apparently put on against the wind, which make them look like magpies and surprise by their novelty. The men wear triangular caps and hats—fat, neat, empty. How many of them there are! Painted lips, penciled eyebrows, affectation, excessive delicacy. How unlike natural human life this is. It seems that people themselves live and move only so that others may look at them, and that they will all disappear when the last spectator leaves the town.” [13]
Not only Polish townswomen but also village women made a strong, though contradictory, impression. Alexander Rodin recalled being struck by the love of life shown by Poles who had survived the horrors of war and German occupation:
“A Sunday in a Polish village. Beautiful, elegant Polish women in silk dresses and stockings—women who on weekdays are ordinary peasant women, barefoot, tirelessly raking manure and working around the farm. Even the older women look fresh and young. Though there are dark rings around some eyes.” [14]
He then quotes his diary entry of 5 November 1944:
“Sunday. Everyone is dressed up. They are going to visit one another. The men wear felt hats, ties and sweaters. The women wear silk dresses and bright, unworn stockings. Rosy-cheeked young ladies. Beautifully curled blond hairstyles. The soldiers in the corner of the hut are lively too. But anyone sensitive will notice that this liveliness is painful. Everything is exaggerated: they laugh loudly to show that they do not care, that it does not touch them in the least and that they are not jealous at all. What about us—are we worse than they are? The devil knows what happiness peaceful life is! I never really saw it in civilian life.” [15]
His fellow serviceman, Sergeant Nikolai Nesterov, wrote in his diary that same day:
“Today is a day off. The Poles, beautifully dressed, gather in one hut and sit in couples. It somehow makes one feel uneasy. Couldn’t I have sat like that too?” [16]
Far more merciless in her judgment of European morals, which reminded her of a feast during a plague, was servicewoman Galina Yartseva. On 24 February 1945 she wrote from the front to a friend:
“If it were possible, one could send wonderful parcels of their captured things. There is quite a lot. How useful that would be for our people who have no shoes or clothes. What towns I have seen, what men and women. And when you look at them, such anger and hatred take hold of you! They stroll about, love, live, while you go and liberate them. And they laugh at the Russians—‘Schwein!’ Yes, yes! Bastards… I love no one except the USSR, except the peoples who live with us. I do not believe in any friendship with Poles or other Lithuanians…” [17]
In Austria, which Soviet troops entered in the spring of 1945, they encountered mass surrender: entire villages were decorated with white cloths. Elderly women raised their hands when they met a person in Red Army uniform. [18]
It was here, according to Boris Slutsky, that the soldiers finally got to the fair-haired women. Austrian women, moreover, did not prove excessively resistant. The overwhelming majority of peasant girls married without being virgins. Soldiers on leave felt completely at ease. In Vienna our guide, a bank employee, was surprised by the persistence and impatience of the Russians. He believed that gallantry alone was enough to obtain from a Viennese woman whatever one wanted. [19]
Thus the matter was not only fear but also certain features of national mentality and customary behavior. And finally came Germany—and the women of the enemy: the mothers, wives, daughters and sisters of those who, from 1941 to 1944, had abused the civilian population in occupied Soviet territory. How did Soviet servicemen see them?
The appearance of German women walking among columns of refugees was described in Vladimir Bogomolov’s diary:
“The women—old and young—wear little hats, scarves tied like turbans, or simply draped over the head like our peasant women; some have smart coats with fur collars, others battered garments of an incomprehensible cut. Many women wear dark glasses so that they do not have to squint in the bright May sun and thus protect their faces from wrinkles…” [20]
Lev Kopelev recalled an encounter in Allenstein with women evacuated from Berlin:
“Two women on the pavement. Elaborate hats, one even with a veil. Good-quality coats, and they themselves smooth-skinned and well groomed.” [21]
He also quoted soldiers’ comments about them: “Chickens, turkeys—wouldn’t mind one as plump as that.”
How did German women behave when they encountered Soviet troops? A report of 30 April 1945 from Shikin, deputy head of the Red Army Main Political Directorate, to G. F. Aleksandrov of the Central Committee of the Communist Party, concerning the attitude of Berlin’s civilian population toward Red Army personnel, stated:
“As soon as our units occupy one district of the city or another, the residents gradually begin to come out into the streets; almost all of them have white armbands on their sleeves. On meeting our servicemen, many women raise their hands, cry and tremble with fear. But as soon as they become convinced that the soldiers and officers of the Red Army are not at all what fascist propaganda had portrayed them as being, this fear quickly passes. More and more people come out into the streets and offer their services, trying in every way to emphasize their loyal attitude toward the Red Army.” [22]
What impressed the victors most was the submissiveness and calculating practicality of German women. In this connection it is worth quoting the account of mortar soldier N. A. Orlov, who was astonished by their behavior in 1945:
“No one in our mortar battalion killed German civilians. Our special-department officer was a Germanophile. If such a thing had happened, the punitive organs would have reacted quickly. As for violence against German women, I think some people exaggerate the phenomenon somewhat. I remember an example of a different kind. We entered a German town and were quartered in houses. A Frau of about forty-five appeared and asked for the Herr Kommandant. They brought her to Marchenko. She said that she was responsible for the block and had assembled twenty German women for the sexual (!!!) servicing of Russian soldiers. Marchenko understood German; I translated what the woman had said for the deputy political officer Dolgoborodov, who was standing next to me. Our officers reacted angrily and with a great deal of swearing. The German woman was driven away together with her detachment, ready to ‘serve’ us.
“In general, German submissiveness stunned us. We expected partisan warfare and sabotage from the Germans. But for this nation order—Ordnung—is above everything. If you are the victor, they stand on their hind legs before you, consciously and not under coercion. Such is the psychology…” [23]
David Samoilov recounts a similar incident in his wartime notes:
“At Arendsfeld, where we had just taken up quarters, a small crowd of women with children appeared. They were led by an enormous moustached German woman of about fifty, Frau Friedrich. She announced that she was the representative of the civilian population and asked us to register the remaining residents. We answered that this could be done as soon as the commandant’s office appeared.
“‘That is impossible,’ said Frau Friedrich. ‘There are women and children here. They must be registered.’
“The civilians confirmed her words with cries and tears. Not knowing what to do, I suggested that they occupy the cellar of the house where we were staying. Calmed, they went down to the cellar and settled there to await the authorities.
“‘Herr Kommissar,’ Frau Friedrich said to me good-naturedly (I was wearing a leather jacket), ‘we understand that soldiers have certain little needs. They are prepared,’ Frau Friedrich continued, ‘to provide several younger women for…’ I did not continue the conversation with Frau Friedrich.”
© Coffee Time