10 миллионов изнасилованных немок

10 миллионов изнасилованных немок

Ну или 2 миллиона, по другим источникам (но таким же, "британским"). А что было на самом деле?

Женщины освобождённой Европы глазами советских солдат и офицеров (1944-1945 гг.)

И вот наконец Германия. И женщины врага - матери, жены, дочери, сестры тех, кто с 1941-го по 1944-й год глумился над гражданским населением на оккупированной территории СССР. Какими же увидели их советские военнослужащие? Внешний вид немок, идущих в толпе беженцев, описан в дневнике Владимира Богомолова: «Женщины - старые и молодые - в шляпках, в платках тюрбаном и просто навесом, как у наших баб, в нарядных пальто с меховыми воротниками и в трепаной, непонятного покроя одежде. Многие женщины идут в темных очках, чтобы не щуриться от яркого майского солнца и тем предохранить лицо от морщинЛев Копелев вспоминал о встрече в Алленштайне с эвакуированными берлинками: «На тротуаре две женщины. Замысловатые шляпки, у одной даже с вуалью. Добротные пальто, и сами гладкие, холеные». И приводил солдатские комментарии в их адрес: «курицы», «индюшки», «вот бы такую гладкую…»

Как же вели себя немки при встрече с советскими войсками? В донесении зам. начальника Главного Политического управления Красной Армии Шикина в ЦК ВКП(б) Г.Ф.Александрову от 30 апреля 1945 г. об отношении гражданского населения Берлина к личному составу войск Красной Армии говорилось: «Как только наши части занимают тот или иной район города, жители начинают постепенно выходить на улицы, почти все они имеют на рукавах белые повязки. При встрече с нашими военнослужащими многие женщины поднимают руки вверх, плачут и трясутся от страха, но как только убеждаются в том, что бойцы и офицеры Красной Армии совсем не те, как им рисовала их фашистская пропаганда, этот страх быстро проходит, все больше и больше населения выходит на улицы и предлагает свои услуги, всячески стараясь подчеркнуть свое лояльное отношение к Красной Армии».

Наибольшее впечатление на победителей произвела покорность и расчетливость немок. В этой связи стоит привести рассказ минометчика Н.А.Орлова, потрясенного поведением немок в 1945 г.: «Никто в минбате не убивал гражданских немцев. Наш особист был «германофил». Если бы такое случилось, то реакция карательных органов на подобный эксцесс была бы быстрой. По поводу насилия над немецкими женщинами. Мне кажется, что некоторые, рассказывая о таком явлении, немного «сгущают краски». У меня на памяти пример другого рода. Зашли в какой-то немецкий город, разместились в домах. Появляется «фрау», лет 45-ти и спрашивает «гера коменданта». Привели ее к Марченко. Она заявляет, что является ответственной по кварталу, и собрала 20 немецких женщин для сексуального обслуживания русских солдат. Марченко немецкий язык понимал, а стоявшему рядом со мной замполиту Долгобородову я перевел смысл сказанного немкой. Реакция наших офицеров была гневной и матерной. Немку прогнали, вместе с ее готовым к обслуживанию «отрядом». Вообще немецкая покорность нас ошеломила. Ждали от немцев партизанской войны, диверсий. Но для этой нации порядок – «Орднунг» - превыше всего. Если ты победитель – то они «на задних лапках», причем осознанно и не по принуждению. Вот такая психология

Аналогичный случай приводит в своих военных записках Давид Самойлов: «В Арендсфельде, где мы только что расположились, явилась небольшая толпа женщин с детьми. Ими предводительствовала огромная усатая немка лет пятидесяти - фрау Фридрих. Она заявила, что является представительницей мирного населения и просит зарегистрировать оставшихся жителей. Мы ответили, что это можно будет сделать, как только появится комендатура.

- Это невозможно, - сказала фрау Фридрих. - Здесь женщины и дети. Их надо зарегистрировать.

Мирное население воплем и слезами подтвердило ее слова.

Не зная, как поступить, я предложил им занять подвал дома, где мы разместились. И они успокоенные спустились в подвал и стали там размещаться в ожидании властей.

- Герр комиссар, - благодушно сказала мне фрау Фридрих (я носил кожаную курткуМы понимаем, что у солдат есть маленькие потребности. Они готовы, - продолжала фрау Фридрих, - выделить им нескольких женщин помоложе для…

Я не стал продолжать разговор с фрау Фридрих».

После общения с жительницами Берлина 2 мая 1945 г. Владимир Богомолов записал в дневнике: «Входим в один из уцелевших домов. Все тихо, мертво. Стучим, просим открыть. Слышно, что в коридоре шепчутся, глухо и взволнованно переговариваются. Наконец дверь открывается. Сбившиеся в тесную группу женщины без возраста испуганно, низко и угодливо кланяются. Немецкие женщины нас боятся, им говорили, что советские солдаты, особенно азиаты, будут их насиловать и убивать... Страх и ненависть на их лицах. Но иногда кажется, что им нравится быть побежденными, - настолько предупредительно их поведение, так умильны их улыбки и сладки слова. В эти дни в ходу рассказы о том, как наш солдат зашел в немецкую квартиру, попросил напиться, а немка, едва его завидела, легла на диван и сняла трико».

«Все немки развратны. Они ничего не имеют против того, чтобы с ними спалитакое мнение бытовало в советских войсках и подкреплялось не только многими наглядными примерами, но и их неприятными последствиями, которые вскоре обнаружили военные медики.

Директива Военного Совета 1-го Белорусского фронта № 00343/Ш от 15 апреля 1945 г. гласила: «За время пребывания войск на территории противника резко возросли случаи венерических заболеваний среди военнослужащих. Изучение причин такого положения показывает, что среди немцев широко распространены венерические заболевания. Немцы перед отступлением, а также сейчас, на занятой нами территории, стали на путь искусственного заражения сифилисом и триппером немецких женщин, с тем, чтобы создать крупные очаги для распространения венерических заболеваний среди военнослужащих Красной Армии».

Военный совет 47-й армии 26 апреля 1945 г. сообщал, чтоВ марте месяце число венерических заболеваний среди военнослужащих возросло по сравнению с февралем с.г. в четыре разаЖенская часть населения Германии в обследованных районах поражена на 8-15%. Имеются случаи, когда противником специально оставляются больные венерическими болезнями женщины-немки для заражения военнослужащих».

Для реализации Постановления Военного Совета 1-го Белорусского фронта № 056 от 18 апреля 1945 г. по предупреждению венерических заболеваний в войсках 33-й армии была выпущена листовка следующего содержания:

«Товарищи военнослужащие!

Вас соблазняют немки, мужья которых обошли все публичные дома Европы, заразились сами и заразили своих немок.

Перед вами и те немки, которые специально оставлены врагами, чтобы распространять венерические болезни и этим выводить воинов Красной Армии из строя.

Надо понять, что близка наша победа над врагом и что скоро вы будете иметь возможность вернуться к своим семьям.

Какими же глазами будет смотреть в глаза близким тот, кто привезет заразную болезнь?

Разве можем мы, воины героической Красной Армии, быть источником заразных болезней в нашей стране? НЕТ! Ибо моральный облик воина Красной Армии должен быть так же чист, как облик его Родины и семьи!»

Практичных немцев больше всего волновал вопрос о снабжении продовольствием, ради него они готовы были буквально на все. Так, некий доктор медицины Калистурх в разговоре со своими коллегами по вопросу отношения Красной Армии к немецкому населению заявил: «Нельзя скрывать, что я лично видел нехорошее отношение отдельных русских солдат к нашим женщинам, но я говорил, что в этом виновата война, а самое главное то, что наши солдаты и особенно эсэсовцы вели себя по отношению к русским женщинам гораздо хуже. – и тут же без перехода добавил: – Меня очень волновал продовольственный вопрос…».

Даже в воспоминаниях Льва Копелева, с гневом описывающего факты насилия и мародерства советских военнослужащих в Восточной Пруссии, встречаются строки, отражающие другую сторону «отношений» с местным населением: «Рассказывали о покорности, раболепстве, заискивании немцев: вот, мол, они какие, за буханку хлеба и жен и дочерей продают». Брезгливый тон, каким Копелев передает эти «рассказы», подразумевает их недостоверность. Однако они подтверждаются многими источниками.

Владимир Гельфанд описал в дневнике свои ухаживания за немецкой девушкой (запись сделана через полгода после окончания войны, 26 октября 1945 г., но всё равно весьма характерна): «Хотелось вдоволь насладиться ласками хорошенькой Маргот – одних поцелуев и объятий было недостаточно. Ожидал большего, но не смел требовать и настаивать. Мать девушки осталась довольна мною. Еще бы! На алтарь доверия и расположения со стороны родных мною были принесены конфеты и масло, колбаса, дорогие немецкие сигареты. Уже половины этих продуктов достаточно, чтобы иметь полнейшее основание и право что угодно творить с дочерью на глазах матери, и та ничего не скажет против. Ибо продукты питания сегодня дороже даже жизни, и даже такой юной и милой чувственницы, как нежная красавица Маргот».

Интересные дневниковые записи оставил австралийский военный корреспондент Осмар Уайт, который в 1944-1945 гг. находился в Европе в рядах 3-й американской армии под командой Джорджа Патона. Вот что он записал в Берлине в мае 1945 г., буквально через несколько дней после окончания штурма: «Я прошелся по ночным кабаре, начав с «Фемины» возле Потсдаммерплатц. Был теплый и влажный вечер. В воздухе стоял запах канализации и гниющих трупов. Фасад «Фемины» был покрыт футуристическими картинками обнаженной натуры и объявлениями на четырех языках. Танцевальный зал и ресторан были заполнены русскими, британскими и американскими офицерами, сопровождавшими женщин (или охотящимися за ними). Бутылка вина стоила 25 долларов, гамбургер из конины и картошки – 10 долларов, пачка американских сигарет – умопомрачительные 20 долларов. Щеки берлинских женщин были нарумянены, а губы накрашены так, что казалось, что это Гитлер выиграл войну. Многие женщины были в шелковых чулках. Дама-хозяйка вечера открыла концерт на немецком, русском, английском и французском языках. Это спровоцировало колкость со стороны капитана русской артиллерии, сидевшего рядом со мной. Он наклонился ко мне и сказал на приличном английском: «Такой быстрый переход от национального к интернациональному! Бомбы RAF – отличные профессора, не так ли?»

Общее впечатление от европейских женщин, сложившееся у советских военнослужащих, - холеные и нарядные (в сравнении с измученными войной соотечественницами в полуголодном тылу, на освобожденных от оккупации землях, да и с одетыми в застиранные гимнастерки фронтовыми подругами), доступные, корыстные, распущенные либо трусливо покорные. Исключением стали югославки и болгарки. Суровые и аскетичные югославские партизанки воспринимались как товарищи по оружию и считались неприкосновенными. А учитывая строгость нравов в югославской армии, «партизанские девушки, наверное, смотрели на ППЖ [походно-полевых жен], как на существа особенного, скверного сорта. О болгарках Борис Слуцкий вспоминал такПосле украинского благодушия, после румынского разврата суровая недоступность болгарских женщин поразила наших людей. Почти никто не хвастался победами. Это была единственная страна, где офицеров на гулянье сопровождали очень часто мужчины, почти никогда - женщины. Позже болгары гордились, когда им рассказывали, что русские собираются вернуться в Болгарию за невестами - единственными в мире, оставшимися чистыми и нетронутыми».

Приятное впечатление оставили о себе чешские красавицы, радостно встречавшие советских солдат-освободителей. Смущенные танкисты с покрытых маслом и пылью боевых машин, украшенных венками и цветами, говорили между собой: «…Нечто танк невеста, чтоб его убирать. А их девчата, знай себе, нацепляют. Хороший народ. Такого душевного народа давно не видел…» Дружелюбие и радушие чехов было искреннимЕсли бы это было можно, я перецеловала бы всех солдат и офицеров Красной Армии за то, что они освободили мою Прагу, - под общий дружный и одобрительный смех сказала … работница пражского трамваятак описывал атмосферу в освобожденной чешской столице и настроения местных жителей 11 мая 1945 г. Борис Полевой.

Но в остальных странах, через которые прошла армия победителей, женская часть населения не вызывала к себе уважения. «В Европе женщины сдались, изменили раньше всех… - писал Б.Слуцкий. - Меня всегда потрясала, сбивала с толку, дезориентировала легкость, позорная легкость любовных отношений. Порядочные женщины, безусловно, бескорыстные, походили на проституток – торопливой доступностью, стремлением избежать промежуточные этапы, неинтересом к мотивам, толкающим мужчину на сближение с ними. Подобно людям, из всего лексикона любовной лирики узнавшим три похабных слова, они сводили все дело к нескольким телодвижениям, вызывая обиду и презрение у самых желторотых из наших офицеров… Сдерживающими побуждениями служили совсем не этика, а боязнь заразиться, страх перед оглаской, перед беременностьюи добавлял, что в условиях завоевания «всеобщая развращенность покрыла и скрыла особенную женскую развращенность, сделала ее невидной и нестыдной».

Впрочем, среди мотивов, способствовавших распространению «международной любви», невзирая на все запреты и суровые приказы советского командования, было еще несколько: женское любопытство к «экзотическим» любовникам и невиданная щедрость русских к объекту своих симпатий, выгодно отличавшая их от прижимистых европейских мужчин.

Младший лейтенант Даниил Златкин в самом конце войны оказался в Дании, на острове Борнгольм. В своем интервью он рассказывал, что интерес русских мужчин и европейских женщин друг к другу был обоюдный: «Мы не видели женщин, а надо было… А когда в Данию приехали, … это свободно, пожалуйста. Они хотели проверить, испытать, попробовать русского человека, что это такое, как это, и вроде получалось получше, чем у датчан. Почему? Мы были бескорыстны и добры… Я дарил коробку конфет в полстола, я дарил 100 роз незнакомой женщине … ко дню рождения…»

При этом мало кто помышлял о серьезных отношениях, о браке, ввиду того, что советское руководство четко обозначило свою позицию в этом вопросе. В Постановлении Военного совета 4-го Украинского фронта от 12 апреля 1945 г. говорилось: «1. Разъяснить всем офицерам и всему личному составу войск фронта, что брак с женщинами-иностранками является незаконным и категорически запрещается. 2. О всех случаях вступления военнослужащих в брак с иностранками, а равно о связях наших людей с враждебными элементами иностранных государств доносить немедленно по команде для привлечения виновных к ответственности за потерю бдительности и нарушение советских законов». Директивное указание начальника Политуправления 1-го Белорусского фронта от 14 апреля 1945 г. гласило: «По сообщению начальника Главного управления кадров НКО, в адрес Центра продолжают поступать заявления от офицеров действующей армии с просьбой санкционировать браки с женщинами иностранных государств (польками, болгарками, чешками и др.). Подобные факты следует рассматривать как притупление бдительности и притупление патриотических чувств. Поэтому необходимо в политико-воспитательной работе обратить внимание на глубокое разъяснение недопустимости подобных актов со стороны офицеров Красной Армии. Разъяснить всему офицерскому составу, не понимающему бесперспективность таких браков, нецелесообразность женитьбы на иностранках, вплоть до прямого запрещения, и не допускать ни одного случая».

И женщины не тешили себя иллюзиями относительно намерений своих кавалеров. «В начале 1945 года даже самые глупые венгерские крестьяночки не верили нашим обещаниям. Европеянки уже были осведомлены о том, что нам запрещают жениться на иностранках, и подозревали, что имеется аналогичный приказ также и о совместном появлении в ресторане, кино и т.п. Это не мешало им любить наших ловеласов, но придавало этой любви сугубо «оуайдумный» [плотский] характерписал Б.Слуцкий.

В целом следует признать, что образ европейских женщин, сформировавшийся у воинов Красной армии в 1944-1945 гг., за редким исключением, оказался весьма далек от страдальческой фигуры с закованными в цепи руками, с закованными в цепи руками, с надеждой взирающей с советского плаката

“10 Million Raped German Women”
7 February 2013

Or two million, according to other sources of the same “British” kind. But what actually happened?

And finally, Germany. The women of the enemy — the mothers, wives, daughters, and sisters of those who from 1941 to 1944 had abused the civilian population in the occupied territories of the USSR. How did Soviet servicemen see them?

Vladimir Bogomolov described the appearance of German women walking among crowds of refugees in his diary: “Women — old and young — in hats, in scarves tied like turbans or simply draped over their heads like our peasant women, in elegant coats with fur collars and in worn clothing of incomprehensible cut. Many women wear dark glasses so that they do not squint in the bright May sun and thus protect their faces from wrinkles.”

Lev Kopelev recalled meeting evacuated Berlin women in Allenstein: “Two women on the pavement. Elaborate hats, one even with a veil. Good-quality coats, and they themselves are smooth and well cared for.” He also recorded soldiers' comments: “chickens,” “turkeys,” and “wouldn't mind one as smooth as that...”

How did German women behave when meeting Soviet troops? A report of 30 April 1945 from Shikin, deputy chief of the Main Political Directorate of the Red Army, to G. F. Aleksandrov of the Central Committee of the Communist Party, concerning the attitude of Berlin's civilian population toward Red Army personnel, stated: “As soon as our units occupy one or another district of the city, residents gradually begin to come out into the streets; almost all of them wear white armbands. When they meet our servicemen, many women raise their hands, cry, and tremble with fear. But as soon as they become convinced that the soldiers and officers of the Red Army are not at all as fascist propaganda portrayed them, this fear quickly passes. More and more people come out into the streets and offer their services, trying in every possible way to emphasize their loyal attitude toward the Red Army.”

The victors were especially struck by what they regarded as the submissiveness and calculation of German women. Mortarman N. A. Orlov, recalling their behavior in 1945, said that no one in his mortar battalion killed German civilians and that any such excess would have brought a swift response from the punitive authorities. On the subject of violence against German women, he believed that some later accounts exaggerated the phenomenon. He remembered a German woman of about forty-five who presented herself as responsible for a city block and said she had gathered twenty German women to provide sexual services for Russian soldiers. The Soviet officers reacted angrily and drove her and the group away. Orlov wrote that German submissiveness astonished them: they had expected guerrilla warfare and sabotage, but instead encountered a society in which “Ordnung,” order, seemed paramount.

David Samoilov described a similar episode in his wartime notes. In Arendsfeld a group of women with children appeared, led by a large, moustached German woman of about fifty, Frau Friedrich, who said she represented the civilian population and asked that the remaining inhabitants be registered. The soldiers replied that this could be done when a commandant's office was established. Frau Friedrich insisted because women and children were present. Not knowing what else to do, Samoilov offered them the cellar of the house where his men were quartered. Later, taking him for a commissar because he wore a leather jacket, Frau Friedrich told him that they understood soldiers had “small needs” and were prepared to provide several younger women. Samoilov ended the conversation.

After speaking with women in Berlin on 2 May 1945, Vladimir Bogomolov wrote that Soviet soldiers entered one of the surviving houses and found frightened women bowing low and obsequiously. The German women had been told that Soviet soldiers, especially Asians, would rape and kill them. Yet Bogomolov also noted that their fear sometimes gave way to strikingly accommodating behavior. Stories circulated of German women assuming that a Soviet soldier who entered an apartment and asked for a drink wanted sex. An opinion spread in Soviet units that German women were promiscuous and had no objection to sexual relations; this view was reinforced not only by anecdotes but by the consequences that military doctors soon encountered.

Directive No. 00343/Sh of the Military Council of the 1st Belorussian Front, dated 15 April 1945, stated that cases of venereal disease among servicemen had risen sharply on enemy territory. It claimed that venereal diseases were widespread among Germans and alleged that the enemy had deliberately infected German women with syphilis and gonorrhea in order to create centers of infection among Red Army personnel.

On 26 April 1945 the Military Council of the 47th Army reported that the number of venereal cases in March had increased fourfold compared with February and that, in the surveyed areas, 8–15 percent of the female population was infected. The report also alleged that diseased German women had at times been deliberately left behind to infect Soviet troops.

To implement the Military Council's measures against venereal disease, the 33rd Army issued a leaflet to servicemen. It warned that German women might expose them to disease and reminded them that victory was near and that they would soon return to their families. A Red Army soldier, it declared, should not bring contagious disease home: “The moral image of a Red Army warrior must be as clean as the image of his Motherland and his family!”

German civilians, according to the article, were above all worried about food supplies and might go to extreme lengths to obtain them. A physician named Kalisturkh, discussing Red Army behavior toward German civilians with colleagues, acknowledged that he had personally seen improper behavior by some Russian soldiers toward German women, but said that war was responsible and that German soldiers, especially SS men, had treated Russian women much worse. He then immediately added that he was most worried about the food question.

Even Lev Kopelev's memoirs, which angrily describe violence and looting by Soviet servicemen in East Prussia, contain accounts of another side of relations with the local population: stories of German submissiveness and ingratiation, including claims that people would trade the sexual availability of wives or daughters for a loaf of bread. Kopelev's disgusted tone suggests skepticism, but the author of this article argues that similar stories occur in numerous sources.

Vladimir Gelfand described his courtship of a German girl in a diary entry of 26 October 1945, about half a year after the end of the war. He wrote that he wanted to enjoy the affection of pretty Margot and that kisses and embraces were not enough. He hoped for more but did not dare demand it. Her mother was pleased with him: sweets, butter, sausage, and expensive German cigarettes had been placed, as he put it, on the “altar” of trust and goodwill. In conditions of scarcity, Gelfand reflected, food could be valued even more highly than life.

Australian war correspondent Osmar White, who was in Europe with the U.S. Third Army under George Patton in 1944–45, left vivid notes about Berlin in May 1945. A few days after the fighting ended, he visited nightclubs beginning with the Femina near Potsdamer Platz. The warm, damp evening smelled of sewage and decomposing bodies. The club's facade displayed futuristic nudes and notices in four languages. The dance hall and restaurant were packed with Russian, British, and American officers accompanying women or looking for them. Prices were extraordinary: wine, horse-meat hamburgers, potatoes, and American cigarettes all cost sums far beyond normal wartime expectations. White noted heavily made-up Berlin women, some in silk stockings. The hostess opened the program in German, Russian, English, and French, prompting a Russian artillery captain beside White to joke in decent English about the remarkably rapid transition from nationalism to internationalism and to call RAF bombs excellent teachers.

The article summarizes the general impression of European women formed among some Soviet servicemen as follows: compared with women exhausted by war in the Soviet rear, the newly liberated territories, or the front itself, European women appeared well groomed and well dressed; they were often perceived as accessible, calculating, promiscuous, or submissive out of fear. Yugoslav and Bulgarian women were cited as exceptions. The austere Yugoslav female partisans were treated as comrades-in-arms and considered untouchable. Boris Slutsky recalled Bulgarian women as strikingly reserved after what he called Ukrainian good nature and Romanian permissiveness; Soviet officers rarely boasted of romantic “victories” there.

Czech women also left a favorable impression by joyfully greeting Soviet liberators. Tank crews, embarrassed by the wreaths and flowers decorating their oil- and dust-covered machines, spoke approvingly of the warmth of the people. Boris Polevoy described a Prague tram worker saying on 11 May 1945 that, if she could, she would kiss every Red Army soldier and officer for liberating Prague.

In other countries, however, some Soviet writers expressed contempt for what they perceived as the conduct of women. Slutsky wrote that European women had “surrendered” before anyone else. He was disturbed by the speed and directness of sexual relations, saying that even respectable and unselfish women could seem like prostitutes because of what he saw as their hurried availability and lack of interest in intermediate stages of courtship. In his account, practical fears — infection, publicity, pregnancy — often acted as stronger restraints than ethics.

The article also names other factors behind the spread of “international love” despite Soviet prohibitions: curiosity about “exotic” lovers and the conspicuous generosity of Soviet servicemen compared with what the author describes as more frugal European men.

Junior Lieutenant Daniil Zlatkin reached the Danish island of Bornholm at the end of the war. In an interview he said that the interest of Russian men and European women was mutual. Soviet servicemen had long been without female company, while some Danish women were curious to meet and “try” Russian men. Zlatkin believed generosity mattered: he recalled giving a box of chocolates large enough to cover half a table and one hundred roses to a woman he barely knew on her birthday.

Few servicemen expected such relationships to lead to marriage because Soviet authorities had made their position clear. A decree of the Military Council of the 4th Ukrainian Front dated 12 April 1945 stated that marriages to foreign women were illegal and categorically forbidden, and ordered that cases of servicemen seeking such marriages or maintaining contacts with hostile foreign elements be reported for disciplinary action.

A directive from the head of the Political Directorate of the 1st Belorussian Front on 14 April 1945 likewise noted that officers continued to petition for permission to marry Polish, Bulgarian, Czech, and other foreign women. Such requests were to be treated as evidence of weakened vigilance and patriotic feeling, and political education was to stress the inadmissibility and lack of prospects of such marriages, up to direct prohibition.

Women themselves, the article argues, generally had few illusions about the intentions of Soviet suitors. Slutsky wrote that by early 1945 even Hungarian peasant women knew Soviet soldiers were not permitted to marry foreigners and suspected that public socializing in restaurants or cinemas might also be restricted. This did not prevent relationships, but made them, in his view, predominantly physical.

Overall, the author concludes, the image of European women formed among Red Army servicemen in 1944–45 was, with rare exceptions, very different from the suffering female figure in Soviet wartime posters — a woman in chains looking hopefully toward her liberators.