26.09.2026
Что советские солдаты делали с немецкими женщинами в последние месяцы Второй мировой войны — Красная армия, 1945 год
Этот документальный фильм рассказывает о четырёх реальных людях, переживших это.
Марта Хиллерс, 34-летняя берлинская журналистка, которая заполняла блокнот за блокнотом в квартире без окон и воды, и чей дневник был опубликован анонимно под названием «Женщина в Берлине».
Лев Копелев, майор Красной армии, протестовавший против действий своих собственных войск, арестованный за пять недель до победы и отправленный в ГУЛАГ за «буржуазный гуманизм» и «жалость к врагу».
Владимир Гельфанд, еврейский лейтенант из Украины, который вел дневник, запрещенный Красной армией, и записывал рассказы немецких женщин, поступавшие под Берлином.
Герда Мецулат, пережившая резню в Неммерсдорфе 21 октября 1944 года и давшая показания, которые зафиксировали это событие.
ЧТО ПОКАЗЫВАЕТ ЭТОТ ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ ФИЛЬМ
Неммерсдорф, октябрь 1944 года, и как Йозеф Геббельс превратил это событие в кинохронику, которая запугала именно то население, для которого предназначалась. Отказ гауляйтера Эриха Коха эвакуироваться из Восточной Пруссии и его собственное бегство под вымышленным именем. Бегство на запад через замерзшую Вислу. Операция «Ганнибал», крупнейшая в истории морская эвакуация, и крушение судна «Вильгельм Густлофф» 30 января 1945 года, унесшее около девяти тысяч жизней. Падение Кёнигсберга. Битва за Берлин и подвалы последней недели апреля. Массовые самоубийства в Деммине, крупнейшие в истории Германии. И долгое молчание, последовавшее за этим как в советской зоне, так и на Западе.
ИСТОЧНИКИ
Основано на свидетельствах очевидцев и на работе историков, открывших советские архивы. Энтони Бивор, «Берлин: Падение 1945 года». Норман Наймарк, «Русские в Германии». Методологическая критика Атиной Гроссманн оценок потерь. Барбара Йор и Хельке Сандер, «Свобода и свобода». Дневники Марты Хиллерс, Льва Копелева, Владимира Гельфанда и Ханса фон Лендорфа. Подписанные приказы Сталина, Жукова, Рокоссовского и Конева о действиях в оккупированной Германии, а также отчеты НКВД, отправленные Берии. Там, где цифры оспариваются, этот документальный фильм 1945 года говорит об этом и представляет обе стороны вопроса.
Документальный фильм о Второй мировой войне, созданный исключительно на основе оригинальных архивных кадров и фотографий того периода. Без 3D-анимации. Без реконструкций. Документальный фильм, основанный на архивных кадрах, в традициях «Долгой обороны» и «Тихой линии».
ПРИМЕЧАНИЕ: Этот документальный фильм о военных преступлениях затрагивает тему массового сексуального насилия. Он основан на показаниях свидетелей, а не на изображениях. Нападения не описываются. Рекомендуется соблюдать осторожность при просмотре.
A woman in Berlin
She kept her winter coat on indoors. It was April. The coat stayed on because the windows were gone.
Glass lay across the stairwell where the frames used to be. She was 34 years old, pale blonde by her own description. She wrote in pencil.
Every night she filled those notebooks with what happened in the building. Not the war. The building.
Who ate that day. Who did not. And who came down the cellar stairs after dark.
She had studied at the Sorbonne and traveled half of Europe. She spoke Russian well enough to be useful. That last detail was about to decide her life.
Her building had a cellar, and the cellar had a door. Everyone inside it already understood what that door was for. She had no weapon, no way out of the city, and no illusions.
She had a pencil. What she did with it outlasted everyone who came through that door. East of her, more than a million Red Army soldiers were closing on the city.
They had crossed 2,000 kilometers of their own burned country to reach it. What happened next to German women has an estimated number attached to it. Historians still argue about that number.
Nobody serious argues about whether it happened. She wrote it down while it was being done to her. Then she spent the rest of her life refusing to let Germany read it.
The war reaches Germany
In October 1944, the Red Army touched German soil for the first time. Not Poland. Not Ukraine.
Germany. For three years, the killing had run the other way. The Wehrmacht had taken Kiev, Minsk, and Kharkov.
German troops had starved Leningrad through two winters. Soviet dead would eventually reach roughly 27 million. Most of them were civilians.
Whole districts of Belarus had been emptied and burned to the ground. Every Soviet soldier walking west in 1944 had walked through that. They carried reasons beyond the ordinary reasons of war.
German planning for the East had never been about occupation alone. The Hunger Plan assumed tens of millions of Soviet civilians would starve. General Plan Ost mapped the removal of entire populations from the map.
Around three million Soviet prisoners of war died in German captivity. Most of them starved deliberately rather than dying of wounds. Villages were burned with their inhabitants still inside.
Men marching west in 1944 had seen the results with their own eyes. Many had lost whole families and did not yet know it. None of that excuses what came afterwards.
All of it explains the temperature. Now the border posts read Deutsches Reich. And the farms on the far side were intact.
Barns full. Livestock alive. Bicycles leaning against the walls.
The men who saw it understood at once where their own country had gone. Berlin knew this was coming. Berlin made a choice about it.
The Nazi party forbade the eastern provinces to evacuate. Gauleiter Erich Koch held East Prussia's civilians in place. Leaving without a permit was treated as defeatism.
So two million people waited in the path of an army with every reason to hate them. East Prussia held roughly two and a half million people at the start of 1944. Most men of fighting age were already gone.
What remained was women, children and the elderly. That is who the Red Army met at the frontier. The trap was not built by the Red Army.
Nemmersdorf
It was built in advance by their own government and it was locked from the inside. A woman named Gerda Mechsulacht went into a bomb shelter in a village called Nemmersdorf. Fourteen villagers were down there with her.
Soviet tanks of the 2nd Guards Tank Corps had crossed the Angerab Bridge that morning. German aircraft were hitting the bridgehead hard, so Soviet soldiers came into the shelter too. Then the shooting started inside.
Mechsulacht was hit and left for dead. She lived. She gave testimony afterwards and that testimony is why we know her name.
German troops retook the village within 48 hours. What they found there, they photographed. A Volkssturm officer named Karl Potrek testified to a count of 72 dead.
Women, children, one old man. Around 50 French and Belgian prisoners of war were killed nearby. German officials laid the dead out and counted them.
An international commission of observers was brought in from neutral countries. Berlin wanted the world to look at East Prussia and recoil. The world barely noticed.
Germany noticed. Nemmersdorf became the first documented mass killing of German civilians on German soil. It would not be the last.
It would not even be the worst. But it was the one Josef Goebbels chose. He sent camera teams into the village.
A foreign press commission followed them in. The images ran in the Völkischer Beobachter and in the weekly newsreels. Post-war historians established that the reporting had been embellished for effect.
Bernhard Fisch, an East Prussian veteran, spent years separating the record from the staging. The killings were real. The framing around them was not entirely.
Goebbels believed those pictures would harden Germany into fighting to the last man. They did something else instead. Every woman in Eastern Germany saw those newsreels.
That was the point. The propaganda ministry wanted terror. It manufactured terror at industrial scale.
Here is the decision and here is what it cost. Goebbels ordered maximum publicity for Nemmersdorf across every German channel. He needed a population that would not surrender and fear works faster than patriotism.
Terrified civilians run and refugee columns wreck the roads and army needs. They ran. Tens of thousands abandoned East Prussia without authorization.
They clogged the highways and the rail junctions that army group center depended on. Goebbels had told German women precisely what to expect from the Red Army. Afterwards, they would be told to say nothing about what actually arrived.
The propaganda of revenge
On the other side of the line, a second machine was running. Soviet posters at the frontier carried one message. Soldier, you are now on German soil.
The hour of revenge has struck. The writer Ilya Ehrenberg had produced three years of the war's most effective hate journalism. Frontline soldiers read him religiously.
His columns ran in the army newspaper and were read aloud to whole units. Soldiers were said to save his pages when they used the rest for cigarettes. Berlin marked him personally as an enemy of the German people.
Moscow eventually pulled him back. On April 14, 1945, Pravda ran a rebuke headlined, Comrade Ehrenberg simplifies. Georgi Alexandrov, the party's propaganda chief, wrote it.
The state was signaling that it did not want the whole German people destroyed. But the deadliest thing moving west was never a slogan. It was a very large number of exhausted men with nobody watching them after dark.
Flight from East Prussia
On the 12th of January, 1945, the Red Army opened the offensive that would end the war. Within nine days, East Prussia was cut off by land. Two million people now had one route out.
It went across water. Erich Koss had governed East Prussia since 1928. He had also run occupied Ukraine, where his administration killed on an industrial scale.
A Polish court would later count his victims in the hundreds of thousands. Koch delayed the evacuation of his own province until January 20, 1945. By then, the roads were frozen and Soviet armor was already among them.
He had told East Prussians that leaving was cowardice. Then he left. Koch got himself out and reached the west under a false name.
He hid in Schleswig-Holstein for four years as a farm laborer. British troops arrested him in 1949, and Poland put him on trial. A Warsaw court sentenced him to death in 1959.
The sentence was never carried out. He died in a Polish prison cell in November 1986, aged 90. The woman he refused to evacuate had been dead for 41 years.
Grand Admiral Karl Dunitz ordered the evacuation on January 23. Operation Hannibal became the largest seaborne evacuation ever attempted. It moved more people than Dunkirk.
Almost nobody outside Germany has heard of it. Around a thousand vessels ran the Baltic that winter. Fishing boats, whalers, liners, anything that floated.
People who could not reach a port walked. They crossed the frozen Vistula Lagoon on foot at night with their children. Soviet aircraft worked the ice in daylight.
The ice held, or it did not. Temperatures on the Baltic coast fell to 20 degrees below freezing. Children died on the carts without anyone noticing for hours.
The crossing became known simply as the Ice Road. Nobody has ever counted the people who went into it. On January 30, the liner Wilhelm Gustloff left Gothenhafen.
She carried roughly 10,000 people. Most were refugees, and most of those were women and children. The Soviet submarine S-13 put three torpedoes into her that night.
She went down in under an hour in freezing water. Around 9,000 people died. It remains the worst maritime disaster ever recorded.
Fewer than 1,300 came out of that sea alive. Now remember why those ships were full. Every passenger on the Gustloff had made a calculation.
Lev Kopelev
They had decided that something waiting on land was worse than a torpedo, and roughly 1.5 million civilians never got a place on any ship. A Red Army major named Lev Kopolev walked into East Prussia that January. Kopolev was 32, Jewish, born in Kiev.
He had been a committed communist since his teens. His German was fluent, so the army made him a propaganda officer. His job was broadcasting surrender appeals across the line.
That put him in the villages on the first days. What he saw there, he objected to, loudly, to officers, in writing, and in letters that other people were reading. He argued that looting and rape were destroying the Red Army's own case for existing.
Kopolev formally protested against atrocities committed by his own troops. He believed the crimes disgraced the Soviet Union, and handed Goebbels his best material. Article 58 covered anti-Soviet agitation, and it covered almost anything.
Counterintelligence arrested him on April 5, 1945, five weeks before victory. The charge sheet accused him of bourgeois humanism. It also accused him of pity for the enemy.
They gave him ten years. He served them in the camps. In a prison research institute outside Moscow, he met Alexander Solzhenitsyn.
Solzhenitsyn had been arrested in East Prussia, too, in February 1945. His crime was criticizing Stalin in private letters to a friend. He received eight years.
He had watched the same things Kopolev watched. Later, he wrote about them in verse, and he did not spare himself. Two Soviet officers, arrested weeks apart, for the offense of noticing.
Solzhenitsyn later put him into a novel. The Soviet Union released Kopolev in 1954, and rehabilitated him in 1956, which tells you the state understood perfectly well what he had been arrested for. Königsberg surrendered on April 9th, four days after his arrest.
The pattern he had tried to stop was now running across an entire province. Nobody was left inside the army to argue about it. Every account so far has rested on one assumption, that this was revenge.
German crimes, then Soviet retaliation, and a terrible arithmetic joining them. Hold on to that, because a single document breaks it. The political department of the First Ukrainian Front filed a report to Moscow.
It went to the Central Committee of the Komsomol. The subject was Soviet women, Russian, Ukrainian, and Belarusian women, seized by the Wehrmacht as slave labor. They had been held for years, and they had prayed for the Red Army.
Their own soldiers raped them. Polish women were assaulted. Jewish women who had just survived the camps were assaulted.
Antony Beaver found that material in the Russian archives. He said the discovery shook him to the core. Milovan Djelis, a Yugoslav communist and an ally of Moscow, reported the same in Serbia.
Hungary went through it in the winter of 1944 and 1945. Budapest was still burning when it began there. Romania, Yugoslavia, Poland, and Austria saw the same pattern arrive.
It did not begin at the German border, so it did not stop there. So the question has to change now. If the victims included the people the Red Army came to liberate, revenge explains nothing.
Königsberg and the witness
Something else was operating inside that army, and the men at the very top already knew what it was. A surgeon named Hans von Lehndorf ran a military hospital in Königsberg. He was 34, from an old East Prussian family, and deeply religious.
When the city fell, he could have run. He stayed with his patients instead. Königsberg had been bombed flat by the RAF the previous August.
Then Soviet artillery worked it for three days in April. The garrison surrendered on the 9th. Tens of thousands of civilians were still inside the city when it fell.
Most of them had nowhere left to go. Lehndorf kept writing through what followed. His entry for that day asked a question rather than describing a scene.
He wanted to know what he was actually watching. Not wildness, he decided. Not revenge either.
Or not only revenge. He concluded he was seeing human beings with nothing above them. No God.
No restraint. No witness they feared. He wrote the account out properly in 1947, from rescued notes and memory.
That was also the year he finally left East Prussia. The province he was born in no longer exists on any map. 200,000 German civilians remained in the region after the fighting.
Most were dead or deported within three years. Zhilas raised it with Stalin in person. He was a senior Yugoslav.
Communist, not an enemy. He expected the complaint to be taken seriously. Stalin was reportedly furious at the slander of his army.
His answer, as Zhilas recorded it, was a question. Could a soldier who had crossed thousands of kilometers not have fun with a woman? That is the whole of it. Now weigh that against the paperwork.
On January 19th, 1945, Stalin signed an order on conduct inside Germany. It stated plainly that those guilty of rape would be shot. Marshal Rokossovsky issued order number 006 on January 21st.
Konev followed on January 27th. Zhukov followed on January 29th. A further high command directive landed on April 20th, 1945.
That one demanded better treatment of German civilians to speed the end of the fighting. The orders existed. Every one of them existed, in writing, signed.
Russian historians point at those documents and at the prosecutions that followed. Professor Oleg Kzheshevsky worked from declassified files. He documented more than 4,000 Red Army officers convicted of offenses against German civilians.
Western historians read the same shelf differently. An order reissued four times in four months is an order nobody is obeying. Both readings can be partly true at the same time.
The Soviet state did not order mass rape. It also did not stop it while stopping it was still possible. Real discipline arrived once the fighting ended and garrisons were confined.
Vladimir Gelfand’s diary
By then, the spring was over. A young Jewish lieutenant from central Ukraine kept a diary he was forbidden to keep. Vladimir Gelfand had fought from Stalingrad to the Oder.
The Red Army banned personal diaries for security reasons. He wrote one anyway, which is the only reason we have it. His son Vitaly found the notebooks decades later, clearing out his father's papers.
Gelfand recorded the lice and the stolen boots. He recorded the hunger and the anti-Semitism inside his own unit. Then he recorded what German women told him outside Berlin.
He was riding a bicycle along the Spree when he met a group of them. They were carrying suitcases and leaving their homes. In broken German, he asked why.
They described the first night the Red Army had entered the city. Gelfand wrote it down. A Soviet officer describing what Soviet soldiers had done in a document that should not exist.
That diary is a large part of why the denial is difficult. Now, Natalia Gessa was a Soviet war correspondent and a close friend of Andrei Sakharov. She watched those months from inside the army.
Her verdict was that the troops were raping every German female from 8 to 80. She said it as a Soviet citizen, about Soviet soldiers, with nothing at all to gain. On April 16, 1945, two and a half million Soviet soldiers opened the final offensive.
Berlin in April
Marta Hillers was in an attic flat in Berlin, still writing. The city held it for two weeks. Then it stopped holding.
Berlin's population was overwhelmingly female by that spring. The men were dead, captured, at the front, or 14, and holding a Panzerfaust. What remained in the cellars was women, children, and the old.
It is the last week of April. There is no running water in most districts. Women queue at the standpipes between artillery barrages, because thirst does not negotiate.
That queue is where a great many of them are taken. Two words travel across the whole of Eastern Germany that spring. Frau kam.
Woman come. Every German woman alive in April 1945 learns what those words mean. Hillers is in her building with her neighbors.
She speaks Russian, so the others push her forward to translate and to plead. She is assaulted repeatedly in those first days. Then she makes a decision German readers would punish her for.
She seeks out a senior Soviet officer and attaches herself to him deliberately. Not affection, not collaboration, arithmetic. One man inside the room means the others stay outside the door.
She writes it in exactly those terms, without self-pity and without excuse. Thousands of women across the eastern zone make the same calculation in the same weeks. Two hospitals later put a number on the city.
The Charité and the Kaiser in Augusta, Victoria estimated between 95 and 130,000. Most of those women were attacked more than once. One doctor calculated that around 10,000 of them died, mostly by their own hand afterwards.
Atina Grossmann worked through the Berlin figures carefully. Roughly one and a half million women were in the city. Estimates suggest perhaps one in three of them was assaulted.
The worst concentration falls between 24th April and 5th May. 11 days. That is the window in which most of Berlin's women are attacked.
Demmin
Some towns do not wait to find out. Demmen sits in Pomerania, where two rivers meet. About 15,000 people live there, plus refugees from the east.
Nazi officials leave, the police leave, the Wehrmacht leaves. Retreating German engineers blow the bridges, which seals the civilians inside the town. Soviet troops arrive on the 30th of April.
Negotiators come forward under a white flag and three men are shot. Then the town burns. What follows over the next three days is the largest mass suicide in German history.
Estimates run from around 700 to more than a thousand people. Entire families go together. Parents take their children with them.
Many of them go into the peen. Karl Schlösser is 10 years old and watches it happen. He will spend his adult life collecting the names.
Mautchin records around 500 suicides in three days. Stavanhagen follows. The wave moves through Mecklenburg and Pomerania town by town.
Neubrandenburg records its own dead, and so does Teterow. Local registrars simply stop being able to keep up. In Berlin alone, 3,881 people take their own lives that April.
These are not battle casualties. These are people who watched Goebbels newsreels for six months and believed every frame. Propaganda meant to make Germany fight had persuaded Germany there was nothing left to survive for.
After the war
The war in Europe ended on May 8th, 1945. The assaults did not end on May 8th, 1945. Violence continued through the summer and tapered into 1946.
It fell as garrisons were disciplined and confined to barracks. Now, the numbers. Barbara Jor worked with the filmmaker Helke Sander and produced the figure that entered public memory.
Around 2 million German women. Norman Neimark of Stanford wrote that the true total will never be known. He placed it in the hundreds of thousands, possibly reaching 2 million.
Baver estimated at least 1.4 million in East Prussia, Pomerania, and Silesia alone. Then, Atina Grossmann challenged the method directly. She showed the estimates lean heavily on 1945 abortion applications.
Abortion had been illegal in Germany until that year. Once the clinics opened, an affidavit was enough to obtain one. Grossmann was not denying the crimes.
Disputed numbers and surviving evidence
She was arguing that a contested number should not be stated as though it were counted. Russian scholars reject the Western figures outright and point back to the tribunal records. Here is what survives every version of the argument.
Hospital records exist. The diaries exist. The suicide statistics exist.
NKVD reports to Lavrentiy Beria described mass rape in East Prussia in late 1944. Baver found them in the archive in 2002. Roughly 90% of raped women in Berlin contracted venereal disease.
Children were born from those months. Germany called them the Russenkinder. Many of them learned what the word meant only as adults.
The violence was one chapter inside a far larger displacement. Between 12 and 14 million Germans were driven west from the eastern territories. East Prussia stopped existing as a German province.
Königsberg became Kaliningrad. Villages emptied, were renamed, and the parish records went with them. Women who survived the spring were in refugee camps by the autumn.
Many arrived pregnant, ill, and carrying nothing at all. West Germany registered them as expellees and moved on quickly. Doctors in Berlin were granted discretion to end pregnancies from that spring.
The applications survive in the archives, and historians still argue over them. Each file is a woman who walked into an office and said what happened. Most of the rest never said anything to anyone.
The long silence
Then both Germanies agreed not to discuss it. In the east, the Red Army was the liberating army, and the subject was closed. Dämon's death was not commemorated.
The monument built in that town honored the liberators instead. Women who had survived 1945 lived beside memorials to the men who had been there. In the west, the silence took a different shape.
The subject was politically useful and personally unspeakable, so families buried it inside themselves. Husbands came home to wives who could not tell them. Some were told and could not hear it.
Hillers published her diary anonymously in English in 1954. The German edition followed in 1959, and the reaction was brutal. Critics accused her of besmirching the honor of German women.
She had written honestly about survival. Her own country treated that honesty as a betrayal, so she refused to allow another German edition while she lived. The taboo held in the east until the Soviet Union collapsed.
It held more broadly until 1992, when Sander's film and Yor's study forced the argument open. Beaver's book landed in 2002, and the argument turned international. A German feature film of the diary reached cinemas in 2008.
Nina Hoss played the woman with no name. By then, almost every witness was already dead. Sixty years of silence, ended by historians rather than by the people who lived it.
Most of those women never spoke at all. Ingeborg Bullert was 20 in 1945 and waited decades to describe what happened. Her mother spent those decades telling people her daughter had been untouched.
That sentence is the entire post-war settlement in miniature. A mother protecting a daughter by erasing her. These women were asked to carry the shame of what was done to them.
Germany treated their survival as an embarrassment rather than an injury. The east could not admit it because the Red Army was sacred. The west could not dwell on it because German victimhood was politically dangerous.
Both positions were understandable. Both left the same women alone with it for 60 years. Neimark argued the damage was never only individual.
The witnesses’ later lives
Each survivor carried her own version until she died. The society around them carried a second version, unspoken, for two generations. Lev Kopalev came out of the camps in 1954.
He had lost nine years for saying in 1945 what historians would say in 2002. Moscow rehabilitated him in 1956. He went back to his work and to his party card.
Then in 1968, he signed protest letters and defended arrested dissidents. He condemned the invasion of Czechoslovakia out loud. They expelled him from the party and from the writers' union.
In 1981, they stripped his citizenship while he was abroad. Kopalev spent his last years in Cologne. He died there in 1997 among the people he had once tried to protect.
Vladimir Gelfand went home to Ukraine and taught school. He told almost no one about the notebooks.
His diary reached print in Germany in 2005, 60 years later.
Marta Hillers
Marta Hillers left journalism, married, and moved to Switzerland. She never published another major work. She died in Basel on June 16, 2001, aged 90, still anonymous.
Two years later, an editor named Jens Byske printed her name in a newspaper. The book she wrote in a coat, in a room with no windows, is now taught in schools. She kept her winter coat indoors, because the windows were gone, because there was no water, no glass, and nobody coming, and because a coat is what you wear when you are not sure you are staying.
Why the record matters
She wrote anyway. Every night. In pencil.
In a building where everyone knew what happened after dark. Not for a publisher. Not for history.
For the ordinary reason people write things down. To stay a person while it is happening. Somewhere between hundreds of thousands and two million women lived through those months.
We will never have their number. Almost none of their names survive. We have hers, because she refused to look away from her own life.
And we have Kopolev's, because he objected out loud and lost nine years for it. Two people who wrote it down. That is very nearly the whole archive of conscience from the spring of 1945.
A surgeon in Königsberg wrote as well, and a lieutenant on a bicycle. Four voices for a catastrophe that touched more than a million lives. That ratio is the real horror of this story.
Not the number of victims, the number of witnesses. The coat was still on when the shooting stopped. If you sat all the way through this one, you understand why these stories get told quietly.
Subscribe, and the next one finds you. Send it to the person you'd normally talk to about this. That is how the names stay above water.
What happened to German women in Berlin and East Prussia in 1945 became the largest mass rape in recorded history.
Transcribed by TurboScribe.
английскийЖенщина в Берлине
Она не снимала зимнее пальто даже дома. Был апрель. Пальто оставалось на ней, потому что окон больше не было.
Стекло покрывало лестницу там, где прежде стояли рамы. Ей было 34 года; по собственному описанию, она была светловолосой и бледной. Она писала карандашом.
Каждую ночь она заполняла тетради рассказами о происходящем в доме. Не о войне — о доме.
О том, кто сегодня ел, а кто нет. И кто после темноты спускался по лестнице в подвал.
Она училась в Сорбонне и объездила пол-Европы. Русским языком владела достаточно хорошо, чтобы быть полезной. Именно эта подробность вскоре определит её жизнь.
В доме был подвал, а в подвале — дверь. Все находившиеся там уже понимали, для чего эта дверь. У неё не было ни оружия, ни возможности выехать из города, ни иллюзий.
У неё был карандаш. Сделанное им пережило всех, кто проходил через ту дверь. С востока к городу приближалось более миллиона красноармейцев.
Они прошли две тысячи километров по собственной выжженной земле, чтобы добраться сюда. Последующие события в жизни немецких женщин принято выражать приблизительным числом. Историки до сих пор спорят об этой цифре.
Никто из серьёзных исследователей не отрицает самих событий. Она записывала их, пока они происходили с ней. А затем до конца жизни отказывалась позволить Германии читать эти записи.
Война приходит в Германию
В октябре 1944 года Красная армия впервые ступила на немецкую землю. Не на польскую. Не на украинскую.
На немецкую. Три года убийства происходили в противоположном направлении. Вермахт захватил Киев, Минск и Харьков.
Немецкие войска два зимних сезона держали Ленинград в голодной блокаде. В итоге потери Советского Союза составят примерно 27 миллионов человек. Большинство погибших были мирными жителями.
Целые районы Белоруссии обезлюдели и были сожжены дотла. Каждый советский солдат, шедший в 1944 году на запад, видел последствия. У этих людей были причины, выходившие за рамки обычных военных мотивов.
Немецкие планы на Востоке никогда не ограничивались оккупацией. «План голода» предполагал гибель десятков миллионов советских граждан. «Генеральный план Ост» намечал исчезновение с карты целых народов.
Около трёх миллионов советских военнопленных погибли в немецком плену. Большинство умерли от преднамеренно вызванного голода, а не от ран. Деревни сжигали вместе с жителями.
Люди, наступавшие на запад в 1944 году, видели это своими глазами. Многие потеряли целые семьи и ещё не знали об этом. Ничто из сказанного не оправдывает последующих событий.
Но всё это объясняет накал чувств. Теперь на пограничных столбах было написано «Deutsches Reich». А хозяйства по другую сторону границы стояли нетронутыми.
Полные амбары. Живой скот. Велосипеды у стен домов.
Солдаты, увидевшие это, сразу поняли, куда ушло благополучие их собственной страны. В Берлине знали, что приближается. Берлин принял решение.
Нацистская партия запретила эвакуацию восточных областей. Гауляйтер Эрих Кох удерживал гражданское население Восточной Пруссии на месте. Отъезд без разрешения считался пораженчеством.
Так два миллиона человек остались на пути армии, у которой были все основания их ненавидеть. В начале 1944 года в Восточной Пруссии проживало около двух с половиной миллионов человек. Большинство мужчин призывного возраста уже ушли.
Оставались женщины, дети и старики. Именно их Красная армия встретила у границы. Ловушку устроила не Красная армия.
Неммерсдорф
Её заранее подготовило собственное правительство этих людей и заперло изнутри. Женщина по имени Герда Мецулат укрылась в бомбоубежище деревни Неммерсдорф. Вместе с ней там находились четырнадцать сельчан.
Утром советские танки 2-го гвардейского танкового корпуса пересекли мост через Ангерапп. Немецкая авиация сильно обстреливала плацдарм, поэтому советские солдаты тоже вошли в убежище. Затем внутри началась стрельба.
В Мецулат попали; её сочли мёртвой. Она выжила. Позже она дала показания, благодаря которым известно её имя.
Не прошло и 48 часов, как немецкие войска отбили деревню. Они сфотографировали увиденное. Офицер фольксштурма Карл Потрек свидетельствовал о 72 погибших.
Среди них были женщины, дети и один старик. Поблизости погибли около пятидесяти французских и бельгийских военнопленных. Немецкие чиновники разложили тела и пересчитали их.
Пригласили международную комиссию наблюдателей из нейтральных стран. Берлин хотел, чтобы мир увидел Восточную Пруссию и содрогнулся. Мир почти не обратил внимания.
Но Германия обратила. Неммерсдорф стал первым задокументированным массовым убийством немецких мирных жителей на германской земле. И не последним.
И даже не самым страшным. Но именно его выбрал Йозеф Геббельс. Он направил в деревню съёмочные группы.
Следом прибыла комиссия зарубежных журналистов. Снимки появились в «Völkischer Beobachter» и в еженедельной кинохронике. После войны историки установили, что репортажи ради воздействия на публику приукрашивались.
Восточнопрусский ветеран Бернхард Фиш годами отделял документальные свидетельства от постановочных элементов. Убийства были реальными. Но их подача не во всём соответствовала действительности.
Геббельс считал, что эти кадры заставят немцев сражаться до последнего. Вместо этого произошло другое. Кинохронику увидели женщины всей Восточной Германии.
В том и заключалась цель: министерство пропаганды стремилось посеять ужас. Оно наладило его производство в промышленных масштабах.
Вот принятое решение и его цена. Геббельс приказал максимально широко освещать Неммерсдорф по всем германским каналам. Ему нужно было население, которое не сдастся; страх действует быстрее патриотизма.
Но напуганные мирные жители бегут, а колонны беженцев мешают дорогам и армии. Они побежали. Десятки тысяч человек самовольно покинули Восточную Пруссию.
Они забили шоссе и железнодорожные узлы, от которых зависела группа армий «Центр». Геббельс подробно объяснил немецким женщинам, чего ждать от Красной армии. Потом им велят молчать о том, что произошло в действительности.
Пропаганда мести
По другую сторону фронта действовал второй пропагандистский механизм. На советских плакатах у границы был один призыв: «Солдат, теперь ты на немецкой земле».
«Час мести пробил». Писатель Илья Эренбург три года создавал одни из самых действенных материалов военной пропаганды ненависти. Фронтовики читали его с особым рвением.
Его статьи печатались в армейской газете и зачитывались целым подразделениям. Говорили, что бойцы берегли эти страницы, а остальные пускали на самокрутки. Берлин лично объявил Эренбурга врагом немецкого народа.
В конце концов Москва осадила его. 14 апреля 1945 года «Правда» опубликовала статью «Товарищ Эренбург упрощает». Её написал руководитель партийной пропаганды Георгий Александров.
Государство давало понять, что не хочет уничтожения всего немецкого народа. Но самым смертоносным явлением, двигавшимся на запад, был вовсе не лозунг, а огромное число измученных людей, за которыми после темноты никто не следил.
Бегство из Восточной Пруссии
12 января 1945 года Красная армия начала наступление, которое завершит войну. За девять дней Восточная Пруссия оказалась отрезана с суши. У двух миллионов человек остался один путь к спасению.
Он пролегал по воде. Эрих Кох управлял Восточной Пруссией с 1928 года. Он руководил также оккупированной Украиной, где его администрация организовала массовые убийства.
Позднее польский суд исчислит число его жертв сотнями тысяч. Кох оттягивал эвакуацию своей провинции до 20 января 1945 года. К тому времени дороги замёрзли, а советские танки уже находились поблизости.
Он говорил восточным пруссакам, что бегство — трусость. А затем бежал сам. Кох сумел добраться до запада под вымышленным именем.
Четыре года он скрывался в Шлезвиг-Гольштейне, работая батраком. В 1949 году его арестовали британские войска, после чего в Польше состоялся суд. В 1959 году варшавский суд приговорил его к смерти.
Приговор так и не привели в исполнение. Он умер в польской тюрьме в ноябре 1986 года в возрасте 90 лет. Женщины, которых он отказался эвакуировать, к тому времени уже сорок один год как погибли.
23 января гросс-адмирал Карл Дёниц приказал начать эвакуацию. Операция «Ганнибал» стала крупнейшей морской эвакуацией в истории. В её ходе вывезли больше людей, чем из Дюнкерка.
За пределами Германии о ней почти никто не слышал. Той зимой по Балтийскому морю ходило около тысячи судов — рыболовные, китобойные, пассажирские: всё, что могло держаться на плаву.
Те, кто не смог добраться до порта, шли пешком. По ночам они переходили замёрзший Вислинский залив вместе с детьми. Днём советская авиация обстреливала лёд.
Лёд выдерживал — или не выдерживал. Температура на балтийском побережье опускалась до минус двадцати. Дети умирали в повозках, а взрослые порой часами этого не замечали.
Переправу называли просто Ледяной дорогой. Никто не подсчитал, сколько людей ушло под лёд. 30 января из Готенхафена вышел лайнер «Вильгельм Густлофф».
На нём находилось около десяти тысяч человек. Большинство составляли беженцы, преимущественно женщины и дети. В ту ночь советская подлодка С-13 поразила судно тремя торпедами.
Менее чем за час оно затонуло в ледяной воде. Погибли около девяти тысяч человек. Это крупнейшая морская катастрофа из зарегистрированных.
Из моря живыми извлекли менее 1300 человек. Но вспомним, почему корабли были переполнены. Каждый пассажир «Густлоффа» сделал собственный расчёт.
Лев Копелев
Он решил, что опасность на суше страшнее торпеды. Примерно полтора миллиона мирных жителей вовсе не получили места ни на одном корабле. В январе в Восточную Пруссию вошёл майор Красной армии Лев Копелев. Ему было 32 года; он был евреем, уроженцем Киева.
Он был убеждённым коммунистом с юности. Свободно владел немецким, поэтому в армии служил офицером пропаганды. Он передавал через линию фронта призывы сдаваться.
Так в первые дни он оказался в деревнях. Увиденному он громко возражал — перед командирами, письменно и в письмах, которые читали другие. Он считал, что грабежи и изнасилования уничтожают нравственные основания существования Красной армии.
Копелев официально протестовал против преступлений собственных солдат. По его мнению, эти действия позорили Советский Союз и давали Геббельсу лучший пропагандистский материал. Статья 58 предусматривала наказание за антисоветскую агитацию — и практически за что угодно.
Контрразведка арестовала его 5 апреля 1945 года, за пять недель до победы. В обвинении значились «буржуазный гуманизм» и «сочувствие врагу».
Ему дали десять лет. Он отбывал срок в лагерях. В тюремном научно-исследовательском институте под Москвой он познакомился с Александром Солженицыным.
Солженицына тоже арестовали в Восточной Пруссии — в феврале 1945 года. Его преступлением была критика Сталина в личных письмах другу. Он получил восемь лет.
Он видел то же, что и Копелев. Позже он писал об этом стихами, не щадя и самого себя. Два советских офицера были арестованы с разницей в несколько недель за то, что замечали происходящее.
Позже Солженицын вывел Копелева в романе. В 1954 году его освободили, а в 1956-м реабилитировали: государство прекрасно понимало, за что он был осуждён. Кёнигсберг капитулировал 9 апреля, через четыре дня после его ареста.
То, что он пытался остановить, теперь происходило во всей провинции. В армии почти не осталось никого, кто мог бы возражать. До сих пор рассказ опирался на одно объяснение — месть.
Сначала немецкие преступления, затем советское возмездие, соединённые страшной арифметикой. Но один документ разрушает эту схему. Политотдел Первого Украинского фронта направил донесение в Москву.
Оно поступило в Центральный комитет комсомола. Речь шла о советских женщинах — русских, украинках и белорусках, — которых вермахт угнал на принудительные работы. Они годами жили в неволе и мечтали о приходе Красной армии.
Их изнасиловали собственные солдаты. Насилию подвергались польские женщины и еврейки, только что пережившие концлагеря.
Энтони Бивор нашёл эти материалы в российских архивах. Он говорил, что открытие потрясло его до глубины души. О том же в Сербии сообщал югославский коммунист и союзник Москвы Милован Джилас.
Зимой 1944–1945 годов то же происходило в Венгрии. Будапешт ещё горел, когда это началось. Подобную картину наблюдали в Румынии, Югославии, Польше и Австрии.
Насилие началось не на немецкой границе и потому ею не ограничилось. Теперь вопрос приходится поставить иначе: если среди пострадавших были люди, которых Красная армия пришла освобождать, одной местью ничего не объяснить.
Кёнигсберг и свидетель
Внутри армии действовал ещё какой-то механизм, о котором высшие руководители уже знали. Хирург Ганс фон Лендорф руководил военным госпиталем в Кёнигсберге. Ему было 34 года; он происходил из старинной восточнопрусской семьи и был глубоко верующим.
Когда город пал, он мог бежать. Но остался с пациентами. Ещё в августе предыдущего года Королевские военно-воздушные силы Великобритании разрушили Кёнигсберг бомбардировками.
Затем три апрельских дня по нему била советская артиллерия. Гарнизон сдался 9 апреля. В городе оставались десятки тысяч мирных жителей.
Большинству было некуда идти. Лендорф продолжал записывать происходящее. В дневнике за тот день он скорее задавал вопрос, чем описывал сцену.
Он пытался понять, свидетелем чего стал. Не простой дикости, решил он. И не мести.
Или не только мести. По его убеждению, перед ним были люди, не признававшие над собой ничего высшего. Ни Бога.
Ни ограничений. Ни свидетелей, которых они боялись бы. В 1947 году он составил подробный рассказ по уцелевшим заметкам и памяти.
В том же году он окончательно покинул Восточную Пруссию. Провинции, где он родился, уже не было ни на одной карте. После боёв в регионе оставались двести тысяч немецких мирных жителей.
В течение трёх лет большинство из них умерли или были депортированы. Джилас лично поднял этот вопрос перед Сталиным. Он был высокопоставленным югославским деятелем.
Коммунистом, а не врагом. Он рассчитывал, что к жалобе отнесутся серьёзно. По сообщениям, Сталин пришёл в ярость из-за «клеветы» на его армию.
Ответ Сталина, записанный Джиласом, был вопросом: разве солдат, прошедший тысячи километров, не может развлечься с женщиной? Вот и всё. Теперь сравним это с документами.
19 января 1945 года Сталин подписал приказ о поведении войск в Германии. В нём прямо говорилось, что виновных в изнасилованиях будут расстреливать. 21 января маршал Рокоссовский издал приказ № 006.
27 января аналогичный приказ последовал от Конева, 29 января — от Жукова. 20 апреля 1945 года появилась ещё одна директива высшего командования.
Она требовала лучше обращаться с немецким гражданским населением, чтобы ускорить окончание боёв. Приказы действительно существовали — все, письменно оформленные и подписанные.
Российские историки указывают на эти документы и последовавшие судебные преследования. Профессор Олег Ржешевский изучал рассекреченные дела. Он документировал осуждение более четырёх тысяч офицеров Красной армии за преступления против немецких гражданских лиц.
Западные историки трактуют те же документы иначе: если приказ четырежды повторяют за четыре месяца, значит, его не исполняют. Оба прочтения отчасти могут быть верными.
Советское государство не отдавало приказа о массовых изнасилованиях. Но оно и не остановило их, пока это было возможно. Настоящая дисциплина появилась после окончания боёв, когда гарнизоны ограничили казарменным режимом.
Дневник Владимира Гельфанда
К тому времени весна закончилась. Молодой еврейский лейтенант из центральной Украины вёл дневник, хотя это было запрещено. Владимир Гельфанд прошёл войну от Сталинграда до Одера.
Красная армия запрещала личные дневники из соображений безопасности. Он всё равно писал, поэтому дневник и сохранился. Спустя десятилетия его сын Виталий нашёл тетради, разбирая бумаги отца.
Гельфанд записывал о вшах и украденных сапогах. О голоде и антисемитизме в собственной части. А затем — рассказы немецких женщин, встретившихся ему под Берлином.
Он ехал на велосипеде вдоль Шпрее, когда увидел нескольких женщин с чемоданами: они покидали дома. На ломаном немецком он спросил, почему.
Они рассказали о первой ночи после вступления Красной армии в город. Гельфанд всё записал. Советский офицер описал поступки советских солдат в документе, которого, по правилам, не должно было существовать.
Этот дневник — одна из причин, по которым отрицать события трудно. Советская военная корреспондентка Наталья Гессе, близкая подруга Андрея Сахарова, наблюдала те месяцы изнутри армии.
По её оценке, солдаты насиловали немецких женщин и девочек от восьми до восьмидесяти лет. Она говорила это как советская гражданка — о советских солдатах, не извлекая никакой выгоды. 16 апреля 1945 года два с половиной миллиона советских военнослужащих начали последнее наступление.
Берлин в апреле
Марта Хиллерс оставалась в мансарде берлинского дома и продолжала писать. Город держался ещё две недели. Затем сопротивление прекратилось.
К той весне среди жителей Берлина значительно преобладали женщины. Мужчины погибли, попали в плен, находились на фронте или были четырнадцатилетними подростками с фаустпатронами. В подвалах оставались женщины, дети и старики.
Последняя неделя апреля. В большинстве районов нет водопровода. Между артиллерийскими обстрелами женщины стоят в очередях к уличным колонкам: жажда не ждёт окончания войны.
Именно из таких очередей многих уводят. Той весной по Восточной Германии разносятся два слова: «Frau, komm».
«Женщина, иди сюда». В апреле 1945 года каждая немка знает, что означают эти слова. Хиллерс остаётся в доме вместе с соседями.
Она знает русский, поэтому другие женщины просят её переводить и умолять. В первые дни она неоднократно подвергается насилию. Тогда она принимает решение, за которое немецкие читатели позже осудят её.
Она сознательно ищет высокопоставленного советского офицера и вступает с ним в отношения. Не из любви и не ради сотрудничества: это расчёт. Если в комнате один мужчина, остальные остаются за дверью.
Именно так она об этом пишет — без жалости к себе и оправданий. В те же недели тысячи женщин на востоке Германии приходят к такому же расчёту. Позднее две больницы предложат оценку числа пострадавших в городе.
«Шарите» и больница кайзерины Августы Виктории оценили его в 95–130 тысяч. Большинство женщин подвергались нападениям неоднократно. Один врач подсчитал, что около десяти тысяч погибли, преимущественно в результате самоубийства.
Историк Атина Гроссманн тщательно изучила берлинские цифры. В городе проживало около полутора миллионов женщин. По некоторым оценкам, насилию подверглась примерно каждая третья.
Пик пришёлся на период с 24 апреля по 5 мая. Одиннадцать дней. Именно тогда произошло большинство нападений на берлинских женщин.
Деммин
В некоторых городах люди не стали дожидаться, чтобы узнать, что будет. Деммин расположен в Померании, у слияния двух рек. Там жили около пятнадцати тысяч человек, не считая беженцев с востока.
Нацистские чиновники уезжают, полиция уходит, вермахт отступает. Немецкие сапёры взрывают мосты и тем самым запирают мирных жителей в городе. 30 апреля входят советские войска.
Навстречу с белым флагом выходят переговорщики; трое мужчин застрелены. Затем город охватывает пожар. Следующие три дня становятся временем самого массового самоубийства в истории Германии.
Оценки варьируются от семисот до более чем тысячи погибших. Целые семьи уходят из жизни вместе. Родители берут с собой детей.
Многие бросаются в реку Пене. Десятилетний Карл Шлёссер видит происходящее. Став взрослым, он посвятит жизнь сбору имён погибших.
В Малхине за три дня регистрируют около пятисот самоубийств. Затем — Ставенхаген. Волна прокатывается по городам Мекленбурга и Померании.
Свои погибшие есть в Нойбранденбурге и Тетерове. Местные регистраторы уже не успевают вести учёт. Только в Берлине в апреле совершают самоубийство 3881 человек.
Это не боевые потери. Это люди, полгода смотревшие кинохронику Геббельса и верившие каждому кадру. Пропаганда, призванная заставить Германию сражаться, убедила многих немцев, что жить больше незачем.
После войны
В Европе война закончилась 8 мая 1945 года. Но нападения не закончились 8 мая. Насилие продолжалось летом и постепенно пошло на спад к 1946 году.
Оно уменьшалось по мере укрепления дисциплины и ограничения солдат казармами. Теперь — о цифрах. Барбара Йор вместе с режиссёром Хельке Сандер предложила оценку, закрепившуюся в общественной памяти.
Около двух миллионов немецких женщин. Историк из Стэнфорда Норман Наймарк писал, что точного числа никто не узнает. Он оценивал его сотнями тысяч, возможно, до двух миллионов.
Бивор называл как минимум 1,4 миллиона в одной лишь Восточной Пруссии, Померании и Силезии. Атина Гроссманн непосредственно оспорила метод подсчёта. Она показала, что оценки во многом опираются на заявления о прерывании беременности 1945 года.
До того года аборты в Германии были незаконными. Когда клиники получили возможность их проводить, для обращения было достаточно письменного заявления. Гроссманн не отрицала преступлений.
Спорные оценки и сохранившиеся свидетельства
Она утверждала, что спорные оценки нельзя подавать так, будто это результат точного подсчёта. Российские исследователи полностью отвергают западные цифры и ссылаются на материалы трибуналов. Но вот что остаётся бесспорным при любой трактовке.
Сохранились больничные документы. Сохранились дневники. Сохранилась статистика самоубийств.
В донесениях НКВД Лаврентию Берии говорилось о массовых изнасилованиях в Восточной Пруссии в конце 1944 года. Бивор обнаружил их в архиве в 2002 году. Примерно девяносто процентов изнасилованных в Берлине женщин заразились венерическими заболеваниями.
В результате тех событий рождались дети. В Германии их называли «русскими детьми» — Russenkinder. Многие узнавали значение этого слова только во взрослом возрасте.
Насилие было одной из глав намного более масштабного переселения. От двенадцати до четырнадцати миллионов немцев были изгнаны на запад из восточных территорий. Восточная Пруссия перестала существовать как немецкая провинция.
Кёнигсберг стал Калининградом. Деревни пустели, получали новые названия; исчезали вместе с ними и церковные записи. Женщины, пережившие весну, к осени оказались в лагерях беженцев.
Многие прибывали беременными, больными, совершенно без вещей. Западная Германия зарегистрировала их как изгнанных и быстро занялась другими вопросами. Берлинским врачам разрешили по своему усмотрению прерывать беременности, наступившие той весной.
Заявления сохранились в архивах, и историки продолжают о них спорить. За каждой папкой — женщина, вошедшая в кабинет и рассказавшая о случившемся. Большинство других так никогда никому ничего и не сказали.
Долгое молчание
Затем обе Германии согласились об этом не говорить. На востоке Красная армия считалась освободительницей — тема была закрыта. Погибших в Деммине не увековечили.
Памятник, построенный в этом городе, был посвящён освободителям. Женщины, пережившие 1945 год, жили рядом с памятниками мужчинам, находившимся там тогда. На западе молчание приняло иную форму.
Тему можно было использовать политически, но лично говорить о ней было невозможно; семьи хоронили память внутри себя. Мужья возвращались к жёнам, которые не могли ничего рассказать. Некоторым рассказывали, но они не могли этого принять.
В 1954 году Хиллерс анонимно издала дневник на английском языке. Немецкое издание вышло в 1959 году и вызвало яростную реакцию. Критики обвиняли автора в оскорблении чести немецких женщин.
Она правдиво написала о выживании. Родная страна сочла эту правду предательством, и при жизни она отказалась разрешать новые немецкие издания. На востоке табу сохранялось вплоть до распада Советского Союза.
В более широком смысле оно продержалось до 1992 года, когда фильм Сандер и исследование Йор сделали обсуждение неизбежным. В 2002 году вышла книга Бивора, после чего спор стал международным. В 2008 году в кинотеатрах появился немецкий художественный фильм по дневнику.
Безымянную женщину сыграла Нина Хосс. К тому времени почти все свидетели уже умерли. Шестьдесят лет молчания закончились благодаря историкам, а не благодаря людям, пережившим те события.
Большинство женщин не заговорили никогда. Ингеборг Буллерт в 1945 году было двадцать лет; ей потребовались десятилетия, чтобы описать пережитое. Все эти годы её мать уверяла окружающих, что дочь никто не тронул.
В этой фразе, как в миниатюре, отразился весь послевоенный компромисс. Мать защищала дочь, стирая её опыт. Женщин заставили испытывать стыд за то, что сделали с ними другие.
Германия воспринимала их выживание как неловкость, а не как полученную травму. Восток не мог признать случившееся, поскольку Красная армия была священным символом. Запад не мог долго обсуждать его, поскольку тема немецких жертв была политически опасной.
Обе позиции были объяснимы. И обе оставили этих женщин наедине с пережитым на шестьдесят лет. Наймарк утверждал, что ущерб никогда не ограничивался отдельными людьми.
Дальнейшие судьбы свидетелей
Каждая пережившая насилие женщина до смерти несла собственную версию случившегося. Общество вокруг них два поколения хранило другую, невысказанную версию. Лев Копелев вышел из лагерей в 1954 году.
Он потерял девять лет за то, что в 1945 году говорил то, о чём историки напишут в 2002-м. Москва реабилитировала его в 1956 году. Он вернулся к работе и сохранил партийный билет.
Но в 1968 году он подписывал письма протеста и защищал арестованных диссидентов. Он открыто осудил вторжение в Чехословакию. Его исключили из партии и Союза писателей.
В 1981 году, когда он находился за границей, его лишили гражданства. Последние годы Копелев провёл в Кёльне. Он умер там в 1997 году среди людей, которых когда-то пытался защитить.
Владимир Гельфанд вернулся на Украину и стал учителем. О своих тетрадях он почти никому не рассказывал.
В Германии дневник был напечатан только в 2005 году — шестьдесят лет спустя.
Марта Хиллерс
Марта Хиллерс оставила журналистику, вышла замуж и переехала в Швейцарию. Больше она не опубликовала значительных работ. Она умерла в Базеле 16 июня 2001 года в возрасте девяноста лет; её имя оставалось неизвестным широкой публике.
Через два года редактор по имени Йенс Биске назвал её имя в газете. Книгу, написанную в пальто, в комнате без окон, теперь изучают в школах. Она не снимала зимнего пальто, потому что не было окон, воды и стёкол, потому что никто не приходил и потому что пальто надевают, когда не уверены, надолго ли останутся.
Почему важны свидетельства
Но она продолжала писать. Каждую ночь. Карандашом.
В доме, где все знали, что происходило после наступления темноты. Не для издателя. Не ради истории.
По обычной причине, по которой люди записывают события: чтобы оставаться человеком, пока это происходит. В те месяцы через подобное прошли от сотен тысяч до двух миллионов женщин.
Мы никогда не узнаем их точного числа. Почти все их имена утрачены. Её имя сохранилось, потому что она отказалась отворачиваться от собственной жизни.
И сохранилось имя Копелева: он открыто возражал и расплатился за это девятью годами. Два человека, которые всё записали. Почти весь архив человеческой совести весны 1945 года.
Писал также хирург в Кёнигсберге и лейтенант на велосипеде. Четыре голоса на фоне катастрофы, затронувшей более миллиона жизней. Именно это соотношение — настоящий ужас истории.
Не только число жертв, а малое число свидетелей. Когда стрельба закончилась, пальто всё ещё было на ней. Если вы досмотрели фильм до конца, вы понимаете, почему об этих историях рассказывают негромко.
Подпишитесь, чтобы увидеть следующий фильм. Поделитесь им с тем, с кем обычно обсуждаете подобные темы. Так имена не исчезают из памяти.
То, что произошло с немецкими женщинами в Берлине и Восточной Пруссии в 1945 году, стало крупнейшим массовым сексуальным насилием в документированной истории.
© WW2 Registry