• Журнал "Огонёк" "Эго прошедшей войны"
  • Культурная Эволюция "Эго прошедшей войны" 
  • Советская Белоруссия "Эго прошедшей войны" 
  • Рамблер новости "Эго прошедшей войны" 
  • Kompromato.ru "Историк Олег Будницкий рассказал какая правда скрывается в личных архивах участников Великой Отечественной" 
  • Мемориал "Эго прошедшей войны" 
  • ФИНАНСОВО-ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ПОРТАЛ "Историк Олег Будницкий рассказал какая правда скрывается в личных архивах участников Великой Отечественной" 
  • Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики» "Эго прошедшей войны"
  • Choiz "Эго прошедшей войны" 
  • Газета Протестант "Эго прошедшей войны" 
  • Rutwi.ru "Эго прошедшей войны" 
  • Pressa.ru "Эго прошедшей войны"
  • 33.RODINA.NEWS "Эго прошедшей войны" 
  • Videofan.in.ua "Эго прошедшей войны" 
  • Айн Рэнд "Эго прошедшей войны" 
  • Горячий шоколад "Эго прошедшей войны" 
  • БезФормата.Ру "Эго прошедшей войны" 
  • SMI online "Эго прошедшей войны"  
  • NEWSLAND "Эго прошедшей войны" 
  • Время Омское "Эго прошедшей войны"  
  • NEWSLAND "Эго прошедшей войны" 
  • Время Омское "Эго прошедшей войны" 
  •      

                             

                       
               
      Журнал "Огонёк" №24 от 19.06.2017 



     

    Эго прошедшей войны

     

    Историк Олег Будницкий рассказал Ольге Филиной о том, 

    какая правда скрывается в личных архивах участников Великой Отечественной

     

    Одна из особенностей войны, не отраженная в учебниках истории,— большую часть времени ее участники не воюют. Эту большую часть времени занимает военный быт, не фиксирующийся в документах, не отраженный в донесениях, а потому почти неизвестный потомкам. Несмотря на множество книг, написанных о Великой Отечественной, получается, что время между ее битвами — это в основном время, "потерянное без вести", о котором с определенностью можно сказать только то, что оно было. Амбициозная цель современных историков — как раз вспомнить потерянные военные минуты. Это называется "социальной историей" войны, которая изучается в основном на основе "эгодокументов": дневников, воспоминаний, личных архивов. Почему эти малоизученные источники сегодня важнее и честнее официальных, какую правду о минувшей войне они скрывают, выяснял "Огонек"

     

    Для России социальная история великой войны важна еще и потому, что война особым образом повлияла на "советского человека". С одной стороны, закончила его формирование, ведь именно в окопах город впервые встретился с деревней — да так, чтобы потом с ней смешаться, образовав единый "народ", с другой стороны, предрешила его кризис, столкнув с западным образом жизни, другим миром и вызовом личной свободы. На конференции ""Революция памяти": советская история в источниках личного происхождения" в НИУ ВШЭ, посвященной "социально-антропологическому повороту" в изучении истории недавнего прошлого, Владимир Булдаков, главный научный сотрудник Института российской истории РАН, заметил, что мы, несмотря на сотни трудов по теме, по-прежнему не знаем, когда возник и чем жил "советский человек с его коммунистической душой". "Некогда история воспринималась как история богов и героев, позже — как история правителей и политиков, а сегодня нас наконец интересует история человека,— пояснил Владимир Булдаков.— Но с субъектностью в России всегда было сложно, поэтому человек в России — чрезвычайно трудный предмет изучения. Задним числом оценивая некоторые свои работы, замечаю, что и они сохраняли идейный и политический подтекст, отодвигавший на второй план историю простого человека".


    Курьез в том, что и сам "простой человек" в России умел отодвинуть себя на второй план, не проговариваться даже в личных документах. Военное время, впрочем, составляет здесь исключение — и в этом тоже его значимость. Если основной "человеческий источник" 20-х годов — это письма во власть, основной источник 30-х — доносы-допросы и личные письма, то 40-е замечательны своими дневниками. По словам Михаила Мельниченко, создателя и руководителя интернет-проекта "Прожито", занимающегося публикацией личных дневников в Сети, 1942 год уверенно держит первое место среди датировок поступающих к ним записей (аналогичный всплеск дневниковой активности наблюдался только сразу после революции, в 1918 году). Причем из двух полюсов памяти о Великой Отечественной — 22 июня как День скорби и 9 мая как День победы — всякий человеческий документ, бесспорно, тяготеет к первому. Эготексты о войне рассказывают о ней как об истории беспримерного человеческого горя. О том, как много о ней нам еще предстоит узнать, "Огонек" спросил Олега Будницкого, директора Международного центра истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий НИУ ВШЭ.

    — Когда свидетелей войны становится все меньше, а интерес к "человеку на войне" все возрастает, откуда можно почерпнуть интересующие сведения? Можно ли без оглядки доверять тем же дневникам?

    — У нас долгое время считалось, что личные записи, дневники военного времени — это источники второго сорта: мол, знал человек какой-то маленький кусочек войны, что он там из окопа мог увидеть и понять... Но сейчас, когда мы интересуемся человеческим измерением войны, как раз эти источники считаются наиболее важными. Они изучены гораздо меньше, чем хотелось бы. Единого архива, в котором хранились бы мемуары и дневники участников Великой Отечественной, у нас не существует. В свое время писатель Константин Симонов предлагал создать такое хранилище солдатских мемуаров при Центральном архиве Министерства обороны (ЦАМО), причем его идея рассматривалась на самом высоком уровне — в ЦК КПСС. Против выступили Генштаб и Главное политическое управление Советской армии. Мотивировка: не надо плодить разногласия во взглядах на войну. Из мемуаров фронтовиков, которые публиковались в советское время, личное сознательно вымарывалось, тексты унифицировались, "подгонялись" под официальный канон истории войны. Мемуары военачальников вообще, как правило, писали "литературные негры". Поэтому ценность большинства этих текстов для социального историка не превышает ценности бумаги, на которой они напечатаны. Дневники, как правило, хранились в семейных архивах, в редких случаях передавались в отделы рукописей библиотек и архивы. В последние четверть века опубликовано немало дневников и воспоминаний, писавшихся "в стол" и абсолютно непроходных для печати в советское время. Есть надежда, что немало дневников, бесцензурных воспоминаний еще хранится у людей дома. Через СМИ обращался к семьям фронтовиков с просьбой присылать их рукописные заметки, дневники — в результате получил копии около полутора десятков дневников. Сейчас они готовятся к печати. Обращаюсь с таким призывом и к читателям "Огонька". Среди уже вышедших публикаций нашего Центра назову обширный дневник с 1941 по 1946 год лейтенанта, минометчика Владимира Гельфанда, чудом сохраненный его сыном. Дневник сопровожден подробным научным комментарием.

    — Насколько открыто красноармейцы вообще могли вести дневники?

    — Конкретного приказа, запрещавшего это делать, похоже, не было. Конечно, были общие соображения секретности: нельзя доверять бумаге то, что может потом пригодиться врагу. Но в каких-то частях эти соображения становились руководством к действию, а в каких-то нет: многие авторы дневников вели их совершенно открыто и никто им не мешал. Причем иногда в дневниках действительно встречаются довольно секретные сведения (номера частей, имена командиров) — проверь кто-то их записи, им пришлось бы несладко. Но чаще они, конечно, писали о личном — переживаниях, волнениях, происшествиях. И цензуровали себя гораздо меньше, чем в письмах родным, потому что про письма-то всем было понятно — их читают военные цензоры, вымарывая все лишнее. Да и родных не хотелось волновать.

    — Из таких частных источников может сложиться объемная история войны?

    — История войны подразделяется, до некоторой степени условно, на собственно военную историю (историю военных операций), историю дипломатии военного времени, военной экономики и социальную историю. Военная история изучена неплохо: мы более или менее представляем, как работал Генштаб, как планировались и осуществлялись военные операции, а в начале 1990-х узнали статистику потерь по отдельным сражениям (трудно поверить, но в стране, где такое значение уделялось победе в Великой Отечественной войне и ее цене, эта информация оставалась засекреченной до 1993 года). Однако "историю людей" на войне и во время войны мы все еще знаем недостаточно. Официальные источники говорят о ней скупо, более того, некоторые из них до сих пор недоступны. Скажем, фонд Главного политического управления, которое занималось морально-психологическим состоянием армии, до сих пор закрыт для исследователей. Закрыты и фонды военной прокуратуры: понятно, что они таят информацию, далекую от героических образцов, ведь только по официальной статистике более 994 тысяч военнослужащих за время войны были осуждены военными трибуналами. Закрыт в значительной своей части Военно-медицинский архив, так как он содержит личные сведения, не подлежащие разглашению. В результате мы многого не знаем о чисто физическом состоянии бойцов Красной армии, продолжая верить мифам, что во время войны люди "мобилизовывались" и забывали о болезнях, хотя это очень далеко от действительности. О здоровье женщин, которые шли добровольцами на фронт или были призваны, мы знаем чуть больше, ибо их призывали через комсомол, и эти архивы доступны. Отсев по медицинским показаниям был очень значителен, иногда до 20 процентов, из-за болезней или потому, что был недостаточен рост и вес — и, между прочим, это очень многое говорит о состоянии страны и ее вооруженных сил. Но даже откройся эти архивы — они не заменят нам источников личного происхождения. Потому что реальная проза (и поэзия!) жизни видна прежде всего в них. В первую очередь я говорю о дневниках, но также и о письмах, и о мемуарах. Причем среди мемуаров особенно важны те, которые писались в советское время "в стол", без надежды на публикацию, ибо никак не соответствовали официальному канону. Мемуарам, написанным в постсоветское время, я склонен доверять меньше: их писали как будто те же, но на самом деле совсем другие люди, по сравнению с тем, какими они были 50-60 лет назад. Да и критический пересмотр советского прошлого влиял на их оценки.

    — Какой предстает война в личных документах?

    — У одного из авторов неподцензурных мемуаров, фронтовика, в дальнейшем известного искусствоведа, сотрудника Эрмитажа Николая Никулина говорится, что основные темы, которые занимали солдат на войне, это, цитирую, "смерть, жратва и секс". В дневниках военного времени эти темы в самом деле занимают значительное место. Про смерть понятно — она всегда была рядом. Кто-то говорит об ожидании близкой смерти, кто-то, наоборот, об отсутствии страха перед ней. "Судьба меня хранит",— читаешь в дневнике Героя Советского Союза Георгия Славгородского, зная, что жить ему осталось пять месяцев. Возникает даже мистическое желание отправить "телеграмму в прошлое": не пиши этого! Не искушай судьбу! Страшные записи о том, как погиб весь батальон, в котором он служил, у фронтовика Леонида Андреева, писавшего свои воспоминания с 1942 по 1944 год, которые он провел в госпиталях: его лыжный батальон послали в лобовую атаку на деревню, и он был весь "выкошен" немецкими пулеметчиками. Сам Андреев чудом спасся, пролежав сутки в снегу и отморозив обе ноги. Впоследствии Андреев, известный филолог, декан филфака МГУ, послал запрос в ЦАМО о судьбе своего батальона и получил ответ, что "сведений не имеется". Будто батальона и не было. Еда — второй лейтмотив, потому что ее всегда не хватало. Дефицит продовольствия в СССР наблюдался и без всякой войны, потом немцы оккупировали Украину, крестьяне ушли на фронт — ситуация стала критической. При этом понятно, что любой дефицит порождает хищения: о них очень часто пишется в солдатских дневниках. Подтверждение того, что это не были частные случаи, мы находим в бывшем Центральном партийном архиве, где содержатся материалы масштабных проверок. Это просто никто не изучал по-настоящему, потому что тема неприятная. Живописные факты содержатся в мемуарах Сергея Голицына, которые он писал с 1946 по 1948 год на основе своих дневников. Голицына не взяли в армию, а только в строительные части (видимо, из-за происхождения — он был князем, внуком московского губернатора), и он подробно описывает приписки, воровство, спекуляцию — все, с чем сталкивался в "ближнем тылу" и в чем сам со своими сослуживцами участвовал. Его записки — это прямо какой-то "плутовской роман". Голицын пишет, что видел только "изнанку" войны. На мой взгляд, так называемая изнанка войны — это ее неотъемлемая часть, которую нужно изучать. Если мы, конечно, хотим знать историю войны во всей реальности и полноте. Война не была похожа на героический вестерн.


    — И половой вопрос обсуждался в дневниках?

    — Конечно. За годы войны в армию было призвано 29,5 млн человек, которым практически не давали отпусков, только по ранению или за особые заслуги. При этом на фронте служило около 500 тысяч женщин: у кого-то случались мимолетные романы, кто-то нашел на фронте свою любовь. Сложился колоссальный демографический дисбаланс: миллионы мужчин остались без женщин, миллионы женщин в тылу — без мужчин. Это привело к тысячам семейных драм, и не только вследствие гибели или ранения мужей. Автор культового стихотворения "Жди меня" Константин Симонов написал и стихотворение-перевертыш "На час запомнив имена", в котором воздается хвала женщине, "легко" и "торопливо" заменившей солдату, которому "до любви дожить едва ли", далекую возлюбленную. Вообще, не думаю, что существует какой-то "правильный" ответ на вопрос, что нравственно, а что безнравственно в отношениях между мужчиной и женщиной перед лицом смерти. В солдатских дневниках много записей — "перевертышей" текстов популярных песен. Эти "перевертыши", городской фольклор, имели широкое хождение в годы войны. Скажем, в дневнике рядового Василия Цымбала приводится альтернативный текст романтической "Темной ночи": "Ты меня ждешь, а сама с интендантом живешь, / И от детской кроватки тайком ты в кино удираешь". Как раз в период войны с сексуальным поведением советских людей произошли изменения, сопоставимые разве что с сексуальной революцией на Западе. И это тоже важная страница социальной истории.

     

    Олег Будницкий, директор Международного центра истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий НИУ ВШЭ

    Олег Будницкий, директор Международного центра истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий НИУ ВШЭ

    Фото: Глеб Щелкунов, Коммерсантъ

    — Не кажется ли, что такая "человеческая история" выглядит слишком человеческой, принижает сакральный для наших соотечественников образ войны?

    — В солдатских дневниках вы ничего "сакрального" не найдете. Причем вели дневники не какие-нибудь антисоветчики, а вполне советские люди, нередко убежденные сталинисты, какими были, к примеру, Владимир Гельфанд или Георгий Славгородский. Я склонен доверять скорее запискам автоматчика Льва Разумовского, потерявшего на войне руку, рядового Леонида Андреева, отморозившего обе ноги, майора Бориса Слуцкого, вследствие незалеченной контузии дважды перенесшего трепанацию черепа после войны, и многим другим текстам, написанным бойцами и командирами Красной армии во время войны или вскоре после ее окончания без оглядки на цензуру и без расчета на публикацию, нежели "сакральным" текстам штатных пропагандистов. В войне нет ничего романтического. Война открывает в людях не только лучшее, как принято думать, но и самое худшее, и худшего предсказуемо больше. На мой взгляд, чем более ценной для нас сейчас становится человеческая жизнь, тем важнее должна становиться именно такая, человеческая история Великой Отечественной.

     

    Беседовала Ольга Филина

     

     

      

     






    russisch

    Das Ich des letzten Krieges

     

    Der Historiker Oleg Budnizki sprach mit Olga Filina darüber,
    welche Wahrheiten in den persönlichen Archiven aus dem Großen Vaterländischen Krieg verborgen liegen.

     

    Eines der Merkmale des Krieges, das in Geschichtsbüchern kaum reflektiert wird, ist die Tatsache, dass die meisten Kriegsteilnehmer die meiste Zeit nicht im eigentlichen Kampf verbringen.
    Der größte Teil ihres militärischen Lebens wird weder in offiziellen Dokumenten noch in Berichten festgehalten und bleibt den Nachkommen weitgehend unbekannt.

    Trotz der unzähligen Bücher, die über den Großen Vaterländischen Krieg geschrieben wurden, bleibt die Zeit zwischen den Schlachten im Wesentlichen eine „verlorene Zeit“, über die wir nur mit Sicherheit sagen können, dass sie existierte.

    Das ehrgeizige Ziel moderner Historiker besteht darin, auch diese verlorenen Minuten des militärischen Lebens nicht zu vergessen.
    Dies wird als „Sozialgeschichte“ des Krieges bezeichnet, die vor allem auf der Grundlage sogenannter „Egodokumente“ erforscht wird: Tagebücher, Memoiren, persönliche Archive.

    Warum diese weniger bekannten Quellen oft wichtiger und ehrlicher sind als offizielle Berichte und welche Wahrheit über den Krieg sie offenbaren – darüber berichtet Ogonyok.

     

    Die Sozialgeschichte des Großen Vaterländischen Krieges ist für Russland auch deshalb so wichtig, weil der Krieg auf besondere Weise die Entwicklung des „Sowjetmenschen“ beeinflusst hat.
    Einerseits wurde die Ausbildung dieses neuen Menschen abgeschlossen: In den Schützengräben begegneten sich Stadt und Dorf zum ersten Mal in diesem Ausmaß, vermischten sich und bildeten später ein neues „Volk“, das jedoch mit der westlichen Lebensweise, einer anderen Welt und dem Streben nach individueller Freiheit in Konflikt geriet.

    Auf der Konferenz „Gedächtnisrevolution: Sowjetische Geschichte in Quellen persönlichen Ursprungs“ an der Higher School of Economics (HSE), die der „sozialen und anthropologischen Wende“ in der Erforschung der jüngsten Vergangenheit gewidmet war, erklärte Wladimir Buldakow, leitender Wissenschaftler am Institut für russische Geschichte:
    „Obwohl Hunderte von Büchern über dieses Thema existieren, wissen wir noch immer nicht genau, wer der ‚Sowjetmensch mit seiner kommunistischen Seele‘ war und wie er lebte.
    Früher sah man Geschichte als die Geschichte von Göttern und Helden, später als die Geschichte der Herrscher und Politiker.
    Heute interessiert uns endlich die Geschichte des einfachen Menschen. Aber Subjektivität war in Russland immer ein schwieriges Thema, und deshalb bleibt der russische Mensch ein äußerst schwer zu erforschendes Objekt. Viele Arbeiten sind ideologisch und politisch gefärbt und verdecken die Geschichte des kleinen Mannes.“

    Die Ironie liegt darin, dass sich gerade der „einfache Mensch“ in Russland selbst aus der Geschichte verdrängte – und nicht einmal durch persönliche Dokumente zu Wort kam.
    Die Kriegszeit bildet hier eine Ausnahme – und genau darin liegt ihre besondere Bedeutung.

    Während die wichtigsten „menschlichen Quellen“ der 1920er Jahre Briefe an die Behörden waren, in den 1930ern hauptsächlich Denunziationen, Verhöre und persönliche Briefe, dominieren in den 1940er Jahren auffallend die Tagebücher.
    Laut Michail Melnitschenko, Gründer und Leiter des Internetprojekts „Zhivaya Pamyat“ (Lebendiges Gedächtnis), hält das Jahr 1942 den ersten Platz, was die Zahl der überlieferten Tagebucheinträge angeht – ein ähnlicher Anstieg der Tagebuchaktivität wurde nur nach der Revolution von 1918 beobachtet.

    Und das Gedenken an die zwei Pole des Großen Vaterländischen Krieges – den 22. Juni als Tag der Trauer und den 9. Mai als Tag des Sieges – zieht jeden, der persönliche Dokumente erforscht, unausweichlich an.
    Egodokumente aus dem Krieg erzählen von beispiellosem menschlichen Leid.
    Wie viel davon wir noch lernen müssen, erläutert Oleg Budnizki, Direktor des Internationalen Zentrums für Geschichte und Soziologie des Zweiten Weltkriegs und seiner Folgen an der HSE.

    – Wenn die Zahl der Zeitzeugen schwindet und das Interesse am „Menschen im Krieg“ wächst: Wo kann man heute noch interessante Informationen finden? Kann man Tagebüchern wirklich vertrauen?

    Oleg Budnizki:
    – Lange Zeit galten persönliche Kriegstagebücher als Quellen zweiter Klasse.
    Man meinte, der einzelne Mensch könne nur einen winzigen Ausschnitt des Krieges sehen und verstehen.
    Heute jedoch, da wir den Krieg aus menschlicher Perspektive betrachten, sind es genau diese Quellen, die als die wichtigsten gelten.
    Sie wurden bisher viel weniger erforscht, als wünschenswert wäre.
    Ein zentrales Archiv, das Memoiren und Tagebücher von Kriegsteilnehmern systematisch gesammelt hätte, existiert bei uns nicht.
    Damals schlug der Schriftsteller Konstantin Simonow die Schaffung einer Sammlung von Soldatenerinnerungen im Zentralarchiv des Verteidigungsministeriums vor.
    Sein Vorschlag wurde auf höchster Ebene geprüft – vom Zentralkomitee der KPdSU –, aber abgelehnt: aus Angst vor divergierenden Darstellungen des Krieges.

    Die in sowjetischer Zeit veröffentlichten Soldatenmemoiren wurden stark redigiert und den offiziellen Geschichtskanon angepasst.
    Erinnerungen von Militärführern wurden meist von „literarischen Negern“ verfasst und haben deshalb für die Sozialgeschichte kaum Wert.
    Tagebücher hingegen finden sich vor allem in Familienarchiven, manchmal in den Handschriftenabteilungen von Bibliotheken und Archiven.

    Viele Tagebücher und Erinnerungen wurden im letzten Vierteljahrhundert veröffentlicht – sie waren einst „für die Schublade“ geschrieben und durften in sowjetischer Zeit nicht erscheinen.

    Es besteht Hoffnung, dass noch viele unzensierte Tagebücher und authentische Memoiren in Privatbesitz erhalten sind.
    Wir haben über die Medien einen Aufruf an die Familien von Veteranen gestartet, uns handschriftliche Notizen und Tagebücher zuzusenden – als Ergebnis erhielten wir Kopien von etwa einem halben Dutzend Kriegstagebüchern, die jetzt für die Veröffentlichung vorbereitet werden.

    Ich richte denselben Appell auch an die Leser von Ogonyok.

    Zu unseren bisherigen Publikationen gehört unter anderem das umfangreiche Tagebuch von Wladimir Gelfand (1941–1946), Leutnant der Mörsertruppe, das dank der Sorgfalt seines Sohnes gerettet werden konnte.
    Dieses Tagebuch wurde mit ausführlichen wissenschaftlichen Kommentaren veröffentlicht.

    – Wie offen konnten Rotarmisten ein Tagebuch führen?

    – Spezifische Befehle, dies zu verbieten, gab es offenbar nicht.
    Natürlich galten allgemeine Überlegungen zum Thema Geheimhaltung: Papier konnte in die Hände des Feindes fallen und ihm nützen.
    Doch in einigen Einheiten nahmen diese Überlegungen die Form konkreter Anweisungen an, in anderen wiederum nicht.
    Viele Tagebuchautoren schrieben offen – und niemand störte sie.
    Manchmal enthalten die Tagebücher wirklich sensible Informationen (Truppennummern, Namen von Kommandeuren), und manche Aufzeichnungen hätten bei einer Überprüfung erhebliche Probleme bereitet.
    Aber meist schrieben sie über Persönliches – Gefühle, Sorgen, Erlebnisse.
    In Tagebüchern zensierten sich die Soldaten viel weniger als in Briefen: Briefe waren klar der Zensur unterworfen, weshalb man sich dort zwangsläufig einschränkte, um die Familie nicht zu ängstigen.

    – Können aus diesen persönlichen Quellen verlässliche Kriegsgeschichten entstehen?

    – Die Geschichtsschreibung des Krieges ist heute, etwas willkürlich, in verschiedene Bereiche unterteilt:
    Militärgeschichte (Operationen), Kriegspolitik, Militärwirtschaft und Sozialgeschichte.
    Die Militärgeschichte ist gut erforscht: Wir haben heute ein recht genaues Bild davon, wie der Generalstab arbeitete, wie militärische Operationen geplant und durchgeführt wurden.
    Erst in den frühen 1990er Jahren wurden übrigens offizielle Verlustzahlen für einzelne Schlachten bekannt (kaum zu glauben, aber in einem Land, das den Sieg so hochhielt, blieben die tatsächlichen Kosten bis 1993 geheim).

    Aber die „Geschichte des Menschen im Krieg“ kennen wir noch immer viel zu wenig.
    Offizielle Quellen sind spärlich, und viele sind weiterhin nicht zugänglich.
    Zum Beispiel ist der Bestand der Politischen Hauptverwaltung, die sich mit der moralisch-psychologischen Lage der Truppen beschäftigte, für Forscher bis heute geschlossen.
    Ebenso das Archiv der Militärstaatsanwaltschaft, obwohl aus der Statistik klar wird: Über 994.000 Soldaten wurden während des Krieges verurteilt.

    Auch das Militärmedizinische Archiv bleibt größtenteils unzugänglich, da es persönliche Daten enthält.
    Deshalb wissen wir sehr wenig über den physischen Zustand der Rotarmisten.
    Mythen wie die Vorstellung, dass der Krieg die Menschen „mobilisierte“ und sie Krankheit vergessen ließ, entsprechen nicht der Realität.
    Über den Gesundheitszustand der Frauen, die freiwillig oder auf Befehl an die Front gingen, wissen wir etwas mehr, weil diese Unterlagen zugänglich sind.
    Medizinische Untersuchungen zeigten oft, dass bis zu 20 % der Frauen aus gesundheitlichen Gründen ausgemustert wurden – was viel über die allgemeine Verfassung des Landes aussagt.

    Doch auch diese Akten können die persönliche Perspektive nicht ersetzen.
    Denn die wahre Prosa (und Poesie!) des Kriegslebens offenbart sich vor allem in persönlichen Dokumenten: Tagebüchern, Briefen, Memoiren.
    Besonders wertvoll sind dabei Erinnerungen, die „für die Schublade“ geschrieben wurden, ohne Hoffnung auf Veröffentlichung, weil sie nicht dem offiziellen Kanon entsprachen.
    Memoiren, die nach der Wende geschrieben wurden, sind oft weniger zuverlässig, da ihre Autoren inzwischen unter dem Einfluss einer neuen Sichtweise standen.

    – Welche Themen dominierten in persönlichen Dokumenten aus dem Krieg?

    – Einer der Autoren unzensierter Memoiren, Kriegsveteran und später berühmter Kunsthistoriker Nikolai Nikulin, sagte:
    „Die wichtigsten Themen, die die Soldaten im Krieg beschäftigten, waren Tod, Gräber und Sex.“
    In den Kriegstagebüchern nehmen diese Themen tatsächlich breiten Raum ein.

    Über den Tod ist vieles zu lesen:
    von der ständigen Erwartung des Todes bis zu Berichten über seine plötzliche Abwesenheit.
    In den Tagebüchern des Helden der Sowjetunion Georgi Slavgorodski finden sich Einträge über sein Wissen, dass ihm nur noch fünf Monate zu leben bleiben.
    Oder die erschütternde Szene aus den Aufzeichnungen von Leonid Andrejew, der 1942–1944 seine Memoiren im Lazarett verfasste:
    Sein Ski-Bataillon wird zu einem Frontalangriff geschickt – und von deutschen MG-Schützen vollständig „niedergemäht“.
    Andrejew selbst überlebte nur knapp, schwer unterkühlt.

    Später, als renommierter Philologe und Dekan der Moskauer Universität, stellte Andrejew eine Anfrage an das Zentralarchiv des Verteidigungsministeriums zum Schicksal seines Bataillons – Antwort: „Keine Informationen verfügbar.“
    Es war, als hätte die Einheit nie existiert.

    Das Thema Hunger zieht sich wie ein roter Faden durch die Tagebücher.
    Schon in Friedenszeiten litt die UdSSR an Lebensmittelknappheit; unter den Bedingungen des Krieges wurde sie katastrophal.
    Mit jeder Mangelsituation wuchsen Diebstahl und Spekulation – auch dies ist ein häufiges Motiv in den persönlichen Aufzeichnungen.

    Diese Fakten finden auch Bestätigung in den Materialien über Großprozesse im ehemaligen Zentralen Parteiarchiv – ein Thema, das in der offiziellen Geschichtsschreibung weitgehend tabuisiert wurde.

    Besonders anschauliche Details finden sich in den Memoiren von Sergei Golizyn, geschrieben 1946–1948 auf Grundlage seiner Tagebücher.
    Golizyn wurde nicht zur Armee eingezogen – vermutlich wegen seiner Herkunft (er war ein Fürst und Enkel des Moskauer Gouverneurs) –, sondern arbeitete auf Baustellen.
    Er beschreibt genau Diebstahl, Spekulation, Alltag an der „Heimatfront“.
    Seine Aufzeichnungen ähneln einem Schelmroman.

    Golizyn schreibt, er habe nur die „falsche Seite“ des Krieges gesehen.
    Doch meiner Meinung nach ist diese sogenannte falsche Seite integraler Bestandteil des Krieges und verdient sorgfältige Erforschung – wenn wir die Geschichte des Krieges wirklich in all ihrer Realität und Fülle begreifen wollen.

    Der Krieg war eben nicht nur heroisch, wie es gerne dargestellt wird.


    – Und wurde in den Tagebüchern über Sexualität geschrieben?

    – Natürlich. Während des Krieges umfasste die Rote Armee etwa 29,5 Millionen Menschen, die kaum verlassen wurden – nur wegen Verwundungen oder für besondere Verdienste. Gleichzeitig dienten etwa 500.000 Frauen an der Front: manche erlebten flüchtige Romanzen, andere fanden ihre große Liebe mitten im Krieg. Es herrschte ein massives demografisches Ungleichgewicht: Millionen Männer waren an der Front – fernab der Heimat –, während Millionen Frauen in der Heimat auf sie warteten. Das führte zu Tausenden von Familiendramen, nicht nur wegen des Todes oder der Verwundung von Angehörigen.

    Konstantin Simonow, der Autor des ikonischen Gedichts „Warte auf mich“, schrieb auch das Gedicht „Eine Stunde, sich zu erinnern“, in dem er Frauen lobte, die „leicht“ und „eilends“ die Soldaten ersetzten, für die die Liebe kaum möglich war angesichts der ständigen Todesgefahr. Tatsächlich glaube ich nicht, dass es eine „richtige“ Antwort auf die Frage gibt, was in den Beziehungen zwischen Mann und Frau angesichts des Todes moralisch oder unmoralisch ist.

    In den Tagebüchern der Soldaten finden sich viele Einträge – eine Art „Abtrünnige“ der offiziellen Liedertexte. Diese städtische Kriegfolklore war weit verbreitet. So enthält zum Beispiel das einfache Tagebuch von Wassili Zymbal eine alternative Version des romantischen Liedes „Dunkle Nacht“:
    „Warte auf mich – und währenddessen lebt sie mit dem Quartiermeister,
    Und auf einem Feldbett in einem Film entflieht sie heimlich.“

    Während des Krieges veränderte sich das Sexualverhalten der sowjetischen Gesellschaft auf eine Weise, die nur mit der sexuellen Revolution im Westen vergleichbar ist. Und auch dies ist ein wichtiger Aspekt der Sozialgeschichte des Krieges.

     

    Олег Будницкий, директор Международного центра истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий НИУ ВШЭ

    Oleg Budnitskii, Direktor des Internationalen Zentrums für Geschichte und Soziologie des Zweiten Weltkrieges und seine Folgen von HSE

    Foto: Gleb Schelkunov, Kommersant

     

    – Glauben Sie nicht, dass eine solche „menschliche Geschichte“ das heilige Bild des Krieges für unsere Landsleute entweiht?

    – In den Tagebüchern der Soldaten finden Sie nichts „Heiliges“.
    Die erhaltenen Tagebücher enthalten keine anti-sowjetischen Tendenzen; die Verfasser waren oft überzeugte Stalinisten, wie etwa Wladimir Gelfand oder Georgi Slavgorodski. Ich tendiere dazu, den Aufzeichnungen einfacher Soldaten wie Lwow Rasumowski, der im Krieg eine Hand verlor, oder Leonid Andrejew, der beide Füße erfror, mehr zu vertrauen. Ebenso den Einträgen von Major Boris Sluzki, der aufgrund schwerer Prellungen zweimal eine Trepanation über sich ergehen lassen musste. Alle diese Texte wurden von Soldaten und Offizieren der Roten Armee während des Krieges oder kurz danach verfasst – ohne Rücksicht auf Zensur und ohne die Erwartung, dass sie jemals veröffentlicht würden. Ich vertraue ihnen weit mehr als den „heiligen“ Texten offizieller Propagandisten.

    Im Krieg gibt es nichts Romantisches. Der Krieg bringt im Menschen nicht nur das Beste, wie oft gedacht wird, sondern auch das Schlechteste hervor – und das sogar weitaus häufiger.
    Meiner Meinung nach wird menschliches Leben für uns heute umso kostbarer, je mehr wir bereit sind, die menschliche Geschichte des Großen Vaterländischen Krieges ehrlich anzuerkennen.

      

    Im Interview mit Olga Filin